Когда я только обнаружил, что дверь сарая распахнута, я скорее разозлился, чем обеспокоился. Предположил, что сам виноват. Что я был невнимателен. Потому что в последнее время я не могу спать. И слишком много пью по ночам, чтобы уснуть. Пытаюсь спрятаться в выпивке от бурь, которые теперь всегда на горизонте. От мрачного настроения Мэри. А иногда – от того, как она смотрит на меня, с каким-то усталым и отстраненным любопытством. Как будто я букашка на предметном стекле, объект для препарирования и изучения. Как будто она забыла, что я все еще ее муж.
Сразу после рассвета я поехал в сторону деревни искать овец, а потом мимо Баг-Фасах и Лох-Тана. Даже спустился к Бен-Донн и Урбосту. На обратном пути увидел Чарли и Джаза, которые наблюдали за мной из садиков возле своих домов. Прошло уже две недели с тех пор, как я сообщил о мертвых овцах, а никто из полицейского участка Сторноуэя так и не объявился у нас. Не похоже, чтобы туши в морозилке были кому-то интересны.
Когда стада не оказалось ни на пастбище, ни даже на берегу, я начал беспокоиться. И вот теперь, обшарив все западные болота, я вынужден заглянуть за край обрыва, пытаясь увидеть овечьи тела на камнях или в шумном белом прибое. Когда наконец отворачиваюсь от ветра и смотрю на высокие камни на холме, это зрелище впервые не внушает мне спокойствия. Ведь не может быть, чтобы с этих или других скал свалилось целое стадо овец. Овцы не так глупы, как большинство людей; они слепо следуют куда-либо, только когда знают, что это безопасно.
Кто-то сделал это намеренно. Скорее, это
Но на этот раз им это не сойдет с рук. Им не удастся отправить меня обратно к горькому ветру и скалам Северного моря. Они не отнимут у меня душевный покой – право на покой, – который может дать мне только эта земля. Я им не позволю.
Потому что я больше не буду прятаться. Ни от штормов. Ни от
Но когда я возвращаюсь в дом, он пуст. Мэри и Кейлум тоже исчезли.
Во время часовой поездки обратно на Килмери я с трудом поддерживаю разговор. Келли бросает на меня любопытные взгляды, хотя я упорно твержу, что Бобби Рэнкин не сказал ничего интересного, – однако я не собираюсь рассказывать ей о том, какие подозрения возникли у меня насчет людей на этой фотографии. Келли снова, похоже, взвинчена, и это заставляет меня нервничать еще сильнее. Настолько, что, когда она резко сворачивает на обочину перед развязкой на Блармор, у меня замирает сердце.
– Келли?
Она ставит машину на ручной тормоз, поворачивается ко мне лицом и вздыхает.
– Помнишь, я хотела тебе кое-что сказать?
– Черт. Да. Изви…
– Я уезжаю. Один из друзей Дэвида сдает квартиру в Хиллхеде. Школа, где учился Фрейзер, с радостью примет его обратно, а я смогу найти работу официантки, пока не закончится лето и не начнутся занятия в колледже. Джаз предложил мне передать все дела Блэкхауза ему.
– Дэвид, да? – переспрашиваю я, пытаясь улыбнуться.
– Просто это место больше не ощущается как дом. То, что нашли тело Лорна, стало последней каплей. Наверное, я просто пряталась здесь, потому что слишком боялась начать жизнь заново, понимаешь?
И я понимаю. Я прекрасно понимаю.
– Когда ты едешь?
– Первый завтрашний рейс до Глазго отменили, поэтому мы собираемся сегодня на ночь остаться в Сторноуэе.
– На ночь?
– Прогноз погоды не очень хороший. – Келли смотрит на лобовое стекло машины. – Прости. Я не хотела тебе говорить, потому что только из-за тебя и не хочу уезжать.
– Я буду скучать по тебе. – Протягиваю руки через разделяющий нас промежуток, чтобы обнять ее. Келли крепко обнимает меня в ответ, а когда отпускает, в ее глазах стоят слезы, а нос красный.
– Есть… Есть еще кое-что. – Она снова смотрит в окно.
Я вижу, как подруга сглатывает, и это воскрешает мою прежнюю тревогу, мои давние подозрения относительно того, что она скрывала от меня. Я вижу то самое замкнутое выражение, которое появляется у нее на лице, когда я спрашиваю о ее родителях.
