Черный-черный дом полностью

И что-то меняется внутри меня. Внезапно и без предупреждения. Как будто кто-то повернул переключатель, от темноты к свету. Вся эта грусть, вся эта подавленность исчезают, как дождевые облака, занесенные вглубь страны атлантическим ветром. Я думаю о Юэне и Коре, танцующих под «Кланнад» на своей кухне. «Я найду тебя, даже если на это уйдет тысяча лет». Я думаю о своем гневе – о том, как трудно любить того, кого мы неизбежно потеряем. Но никто никогда никого по-настоящему не теряет. Теперь я знаю, как должна ощущаться любовь – благодаря Уиллу. Благодаря нам. И жизнь без него, которую я выбираю сейчас, будет другой – но он всегда будет причиной, по которой я ее выбрала.

Может быть, все мы лишь составные тела, сидящие за обеденными столами в домах. Может быть, то, чем мы жертвуем, – это лишь то, кем мы когда-то были и что когда-то знали. А помнят о нас другие. Кто возводит мемориалы и рассказывает истории о том, какими мы были раньше. Потому что мама была права. То, что я собой представляю, никогда не было проклятием. Я знаю, кем когда-то была. И знаю, что я знала это. Я думаю о словах Юэна: «Некоторые люди просто не живут. Они просто не могут жить. Таким был и Роберт». Потому что Роберт так и не смог понять, что единственное прощение, которое ему нужно, – это его собственное.

Когда я давала маме все эти таблетки, одну за другой, когда я смотрела, как она умирает, – это был мой выбор. И я прощаю себя за то, что сделала его. Так же как прощаю себя за то, что никогда не видела ни в ней, ни в себе нечто большее, чем диагноз; большее, чем несколько слов в карточке или на рецепте. Теперь я думаю не о диагнозах, а о ее неизменно ярких глазах, неизменно широкой улыбке, как будто она знала нечто такое, о чем все остальные только хотели узнать.

И тогда легко, так легко я тянусь к горловине своего плаща и стягиваю цепочку через голову. Потереть прохладный кварц кулона между почти онемевшими пальцами. Перегнуться через перила и опустить его в воду, чтобы длинная череда серебряных звеньев заиграла на свету, а затем исчезла под волнами, поднятыми паромом. Я лезу в карман и достаю фотографию молодого человека, одиноко стоящего на травянистом лугу перед холмом. Высокий, широкоплечий, руки сложены на груди. Густая коричневая борода, глубоко посаженные глаза и стоический хмурый взгляд.

– Прощай, Роберт.

Я отпускаю фотографию. Наблюдаю, как она трепещет и порхает, ненадолго подхваченная ветром, прежде чем исчезнуть в тех же волнах. Я не Роберт Рид. Я не Эндрю Макнил. Я не верю в талисманы и скандинавские мифы. Я не верю, что люди бывают про́кляты. Я не верю, что они этого заслуживают.

Я – не мое биполярное расстройство. И я – не моя мать. Я не Мэгги Маккей. Я не та Мэгги Андерсон, которая жила в Лондоне и притворялась, будто счастлива, довольствуясь малым.

Я даже не та женщина, которая стояла на палубе этого парома три месяца назад. Стояла на пляже и говорила Чарли, что всегда боялась быть счастливой. Что не знает, как жить одним мгновением, а не целой жизнью. Потому что она умерла. А я родилась.

Я смотрю на запад, наблюдая, как эти мысы и вершины медленно исчезают за занавесью из морского тумана и солнца. Это был подарок мне от этого острова. Это тонкое место. Это прекрасное и дикое место, которое навсегда останется частью меня.

Никогда не бывает слишком поздно. Потому что конец – это никогда не конец. Время будет всегда, всегда.

Время любить, время прощать. Время жить.

Конец сентября 1993 года

Роберт

«Все мы в чем-то виноваты», – всегда говорил мой отец. Но самый большой грех – это страх. И то, что мы никогда не смотрим ему в лицо. Разумеется, это был не его грех. Только мой.

Этим утром солнце стоит высоко. Оно зажигает серебристо-белые искры на редких брызгах над волнами. С этой высоты океан кажется бесконечным, как небо. Голубой и спокойный. Но приближаются бури. Я угадываю их по брызгам, сдуваемым с гребней волн, и по белым гребням, катящимся к горизонту. По медленному, неуклонному исчезновению дневного света с небес, с каждым днем все более раннему. И я ощущаю их в воздухе и на своей коже. Трепет. Дрожь давнего страха.

Сегодня на горизонте нет ни одной лодки, но я вижу «Единство», разукрашенное красными и белыми полосами, – оно возвращается на стоянку в Баг-Фасах. Кейлум тоже видит его и мчится вдоль береговой линии, вздымая воду; ветер подхватывает и уносит вдаль его заливистый смех. И что-то в моей груди сжимается от надежды.

Когда-то, много лет назад, я вот так же стоял на мысу и смотрел на тот же океан. Я был одинок, испуган и полон отчаяния. Но уже тогда поклялся, что вернусь снова. Я вернусь, несмотря на штормы. Несмотря на страх. Несмотря на отчаяние. У меня была надежда. Потому что я каким-то образом знал, что однажды все будет по-другому. Однажды я перестану бояться. Я вернусь. И все будет хорошо.