В самом начале их заточения майор сделал одну очень правильную вещь. Он не поддался ложному оптимизму и распорядился о существенном ограничении пайков - в полтора раза против рекомендованных Минздравом норм. Не шестьсот грамм хлеба в день, а четыреста пятьдесят. Не две банки консервов, а одну. Наверно, Сергей что-то предчувствовал. Его решение вызвало недоумение даже среди бойцов-ракетчиков, за эти дни проникшихся к нему доверием. Хотя им-то как раз все продолжало выдаваться в полном объеме. Ведь они работали, а не полировали лавки штанами.
Гражданские тоже, мягко говоря, не были в восторге. Конечно, до голодного бунта не дошло, но недовольный ропот был. Все это добавилось к уже имевшимся проблемам. Например, с теми, кто хотел, невзирая на все предупреждения, покинуть убежище. Людей можно было понять. Сначала им сказали: 'Пересидите тут пару часов'. Потом 'еще час'. Потом 'до вечера'. Потом 'до утра'. Потом 'пару дней'. А теперь вот уже почти неделю вообще ничего не говорили. Некоторые из них очень настойчиво пытались выбраться наружу. Но их удалось утихомирить. Одних с помощью доводов разума, других, самых твердолобых, с помощью грубой силы. И только все успокоилось, как он снова взбудоражил всех своим решением.
Тогда никто не понял майора. Ведь по самым скромным прикидкам в убежище оказалось еды на три недели. И это только запасы склада, а ведь есть еще торговые киоски в подземном переходе, плюс централизованные заготовки, а также то, что частным порядком приносили с собой спасатели из каждой вылазки. Это не поощрялось, но и не запрещалось.
Теперь, когда с каждым днем становилось все холоднее, он понял, насколько правильным было его решение. Никто не скажет, сколько им еще тут придется пробыть. Все их шансы на спасение связаны с убежищем, наверху только смерть. Поэтому любые разговоры об эвакуации надо давить в зародыше. Вывести людей - убить их, быстро и верно. Так же верно, как наставить автомат и нажать на курок. С каждым днем температура падает на пару градусов. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять - где холод, там и голод. Единственный 'урожай' этой осени - это то, что они смогут добыть из магазинов и складов.
Но даже здесь, внизу, время работало против них. Даже при драконовской экономии им хватит пищи только до конца сентября. Их слишком много. Все эти дни население убежища росло почти непрерывно. Двадцать третьего августа почти две тысячи человек не по своей воле оказались под его негостеприимным кровом. Счастливчики - сразу после атаки двери бункера замкнулись на целые сутки. Можно было стучать, орать, рвать на себе волосы и биться головой о железные ворота - не откроют. Опасность. Людей начали пускать только вечером двадцать четвертого. Тогда пришло еще около полутора тысяч - на своих ногах, покинув подвалы близлежащих домов, погреба и прочие укрытия. Это были в основном те немногие, кто, услышав сирену, всей семьей отправились в безопасное место, а не отмахнулись от нее как от комариного писка - типичная реакция людей, выросших в мирное время. Тогда же началась спасательная операция, на которую было мобилизовано почти все мужское население убежища.
В ходе нее население бункера выросло еще почти на тысячу. Кроме того, целую неделю оно пополнялось за счет тех, кто внял призывам, переданным через громкоговорители, установленные добровольцами на близлежащих перекрестках.
Как узнал Демьянов от некоторых уцелевших, сигнал воздушной тревоги по радио все же был дан - за три минуты до ядерной атаки, прорвавшись отчаянным криком через шквал помех. Но кто его сегодня слушает, это радио? И что можно успеть за полтораста секунд? Разве что помолиться. Даже до подвала не добежишь, если будешь метаться, собирая деньги и документы. Это если поверишь - а большинство, как оказалось, даже не пошевелились.
Через восемь дней после катастрофы убежище стало домом почти для пяти тысяч человек. С этого момента его ворота навсегда захлопнулись для посторонних, впуская и выпуская только поисковые группы, снабжавшие его всем необходимым.
Почти все, что могло гореть, к вечеру второго дня уже выгорело. Город напоминал огромный погасший костер, исходящий дымом. Редкие уцелевшие деревья торчали голыми почерневшими палками, похожие на столбы. От деревянных домов остались только печные трубы. Искать там живых было бессмысленно.
Кое-где неровности рельефа сохранили строения нетронутыми - там взрывная волна прошла поверху, лишь крыши как корова языком слизнула. Но таких мест было мало, все ж таки здесь была Западносибирская низменность, а не горы.
Меньше всего досталось частному сектору, массивы которого тут и там врезались в хайтековские районы новостроек. В основном они состояли не из коттеджей, а из деревянных избушек, кондовая одноэтажная Россия. Оправившись от первого шока, обитатели таких домов теперь или нестройными колоннами растекались по окрестностям, или - были и такие - с упоением грабили магазины. Ведь милиция в прямом смысле испарилась. Им вряд ли была нужна помощь, они могли позаботиться о себе сами.
