Поэтому многие люди были больны, и полученная доза не оставляла им шансов на выздоровление. Некоторые, вероятно, это понимали. Но умирать они не торопились, хотели еще погулять напоследок.
Из донесений разведгрупп Демьянов узнавал много удивительного и жуткого. Например, о странных кампаниях, которые ели и пили вволю, больше разливая и разбрасывая, орали песни, стреляли в воздух, разъезжая по немногим свободным улицам на чужих машинах - тех, которым посчастливилось стоять в подземных гаражах во время удара и избежать воздействия электромагнитного импульса.
Среди них были и те, кто окончательно потерял человеческий облик. Такие были гораздо опаснее собак. Перечень того, что эти 'бывшие люди' могли сделать с тем, кто подвернулся под руку, начинался с избиения и заканчивался приколачиванием к рекламному щиту, вырезанием глаз или снятием кожи. Их было немного, таких дикарей, но проблем с ними была масса. Страха они не знали, лезли на рожон, а терять им было нечего. Оружием некоторые из них тоже не были обделены.
Они сильно отличались от обычных мародеров, которые тоже могли быть опасны, если припереть их к стене или подставить спину. Демьянов еще мог понять насилие рациональное, когда грабят, чтобы прокормить себя и свою семью. Но тут была немотивированная жестокость, изуверство на грани патологии, и это ставило его в тупик.
Лет двадцать назад он читал в журнале статейку о влиянии радиации на сознание, но в данном случае причина заключалась, вероятно, в другом. Война была событием, равного которому не было, сильнейшей эмоциональной встряской. Крушение цивилизации - а в нем теперь мог убедиться даже самый тупой идиот - легко могло сорвать все ограничители с человеческой психики. А после... Кто-то впадает в уныние, кто-то молча сходит с ума. А кто-то реализует свои давние желания. И на поверхность прорывается то, что всегда жило внутри, загонялось вглубь социумом.
Спасательные команды из убежища не искали встреч с 'бывшими', всегда пытались обойти агрессивно настроенных людей десятой дорогой. Но если уж сталкивались, и дело не удавалось уладить миром, то приходилось брать грех на душу. Жалко, конечно, но что поделаешь... Они не могли позволить себе быть убитыми какими-то отмороженными ублюдками.
Других прохожих на улицах было не встретить. Складывалось впечатление, что все нормальные люди покинули город, некогда бывший средоточием научной мысли страны. Но оно было обманчивым - остались не одни выродки. Были и те, кто до сих пор сидел по подвалам, доедая последние запасы, со страхом прислушиваясь к звукам, доносящимся с улицы, и с надеждой - к радиоприемнику, в ожидании обращения президента или другого представителя власти, который все объяснит и расскажет, как им, горемычным, быть дальше. В основном это были люди старшего возраста. Но радио молчало. Никто не спешил объявлять им ни об отмене воздушной тревоги, ни о начале эвакуации. Вообще ни о чем.
Таких тоже следовало спасать. Не от радиации, которая хоть и спадала, но полезной для здоровья не становилась, а от сограждан, которые уже смогли 'перестроиться' и вжиться в этот новый безумный мир, воспринять его волчью логику. Где найти слова, чтобы рассказать им, что все кончено?
Иногда им, спасателями, приходилось врываться, вышибать двери, нарушая святость частной собственности, которая так и не сумела укорениться на Руси. Они поднимали людей на ноги и вели - под руки, не слушая причитаний - к себе в убежище. В спасительный полумрак слабо приспособленного для жизни подземелья, которое будет им теперь домом, чей потолок заменит им небосвод на неопределенный срок. В мрачный Ноев ковчег, чей надежный кров защитит их от бед, следующих за пламенем - тьмы и холода. Там, в нужде и страданиях, какие не снились последним поколениям людей, им всем предстояло жить, несмотря ни на что.
К вечеру двадцать шестого сентября стало ясно, что спасательную операцию пора сворачивать. Живые наверху стали попадаться все реже.
Если здесь, на значительном расстоянии от эпицентра, творилось такое, то что говорить про центральные районы! Теперь на их месте даже не руины, а поле, гладкое как стол. Все разметало по камешку и расплавило. Остался один шлак. По крайней мере, никто там не мучился.
Кое-кто мог уцелеть в подвалах, на подземных автостоянках, в метро, но как до них добраться? Это за пределами человеческих возможностей. Тут не поможет никакой героизм. Без тяжелых экскаваторов до них не докопаться никогда.
Жестокая правда состояла в том, что спасти всех оказалось невозможно. Нельзя было распылять силы, иначе не сможешь помочь даже себе. Ведь им, укрывшимся в бункере, предстояло надеяться только на себя. Демьянов, да и все остальные, уже давно не верили в помощь извне. До сих пор они не получили из центра ни одной весточки. Вероятно, там дела обстояли еще хуже.
