Когда он вернулся в общий зал, радио молчало. Карины не было. Ушла куда-то в глубину здания. Видимо, выпьет, раз сейчас не её смена. Обиделась. Типа, её женские чары поставили под сомнение.
Хотя ей-то что? Врёт она, что братаны ей не заплатили. Он сам видел, как они перемигивались. А отрабатывать не пришлось. Профит.
Наёмники набрались за эти десять-двадцать минут ещё сильнее, но пока не в зюзю. Иначе бы сил не хватало на членораздельные слова.
Разговаривали снова о чём-то пошлом, это можно было понять по сальному смеху.
— Да пусть она
Старшина был циник, матерщинник и мизантроп, и имел любимое нематерное выражение: «ублюдочная говняная свинья». Но он не просто повторял известные всем четыре русских корня. По духу он был сквернослов-виртуоз. И рифмы типа «сникерс — хуикерс», «баунти — хуяунти» были для него первой ступенью разбега.
Дальше следовали куда более заковыристые переделки. Богодул мог любое слово превратить в матерное: «Строить — хуёрить, делать — хуелать, ходить — хуедить».
Но и без мата он легко мог обгадить с ног до головы. «Что ты там прогавкала, свинособака?» — добродушно переспрашивал он, когда обращался к кому-то младше или слабее.
«Эй ты, обосравшееся, обоссавшееся быдло, звездуй сюда живо!» — подзывал официанта, разносчика или торговца на улице.
«Иди соси сосиску, пылесос недоделанный!» — прогонял настырного попрошайку.
«Избушка-избушка, повернись к лесу передом, ко мне задом. И чуток наклонись», − говорил часто без всякого сексуального контекста. Просто чтоб показать свое презрение.
Вот и теперь он явно был недоволен блюдом, которое принесла перепуганная молодая официанточка, имени которой Молчун не знал. Видимо, недавно взяли. Ох, и не повезло девчонке.
— Это что ты передо мной поставила?! — басил старшина, снова ударив кулаком по столу. Видимо, успел залиться до самых бровей. В таком состоянии он агрессивный, хотя агрессия чаще бывала словесной. В драку редко лез. Но тем, кто не мог ответить и заткнуть его, приходилось выслушивать развязный бред до конца.
— В-второе блюдо, — светловолосая пигалица явно стушевалась, не зная, чего ожидать.
— Хуюдо! Я и сам вижу, не слепой нах... Это что там? Рядом с картошкой?!
— Рыба.
— Хуиба! Да у меня хер больше, чем эта «рыба»! Там же, мля, одни кости, суко. Это гребанная килька! Я тебе что, котик? Тащи нормальную корюшку. Мы же в Питере-Хуитере. Иди, мля. Или я заставлю тебя это сожрать вместе с тарелкой. Иди, скажи повару, что я его изнасилую, если он не достанет мне нормальную рыбу. Или деньги назад потребую! Вали!
Богодул попытался хлопнуть худосочную официантку по попе, промахнулся и чуть не упал с лавки.
Никто не вступился. Все промолчали. И Молчун тоже. Повар Никанорыч, какой бы он суровый мужик ни был, перечить не будет, а достанет из запасов рыбу чуть покрупнее. И не придёт разбираться с постоянными клиентами. Зато потом — и это все знали — сорвёт зло на работниках кухни, особенно на самых младших.
Девушка забрала поднос и вышла. Через десять минут вернулась. Рыбу заменили на более крупную и мясистую. Видимо, была предназначена кому-то другому.
Богодул одобрительно крякнул и, наконец, удачно хлопнул её по тощему заду. Девушка вскрикнула.
— Всё! А теперь уёбен зи битте! Но приходи ко мне вечерком. Я тебе такую рыбу покажу…
Конец фразы потонул во всеобщем «Га-га-га-га-га!».
Мелкая девчонка, покраснев, пулей вылетела из зала.
— Привыкнет, — философски пробурчал старшина, потирая руки перед блюдом. — Все они такие по первости. А потом… не остановишь.
Кто-то тихо хихикнул и присвистнул: мол, быстро она побежала, проворная, вот бы ее... — и так далее, понеслось. От рыбы-щуки быстро остались одни кости.
Стало ещё гуще накурено. Мухи и те уже не летали. Сдохли, видимо. Пахло винными парами и чем-то горелым.
За окном слышны были хлопки и раздавались пьяные крики. Кто-то запускал фейерверк. А может, стрелял из «калаша».
«По вечерам над ресторанами…» — вспомнил Молчун.
Потом радио включилось снова, но сменило пластинку — и вместо электронных звуков и иностранных слов он услышал мелодичный гитарный перебор.
«Баллада о воине дороги» — чуть хриплым голосом объявил невидимый исполнитель.
— Что за отстой они крутят? — заглушил песню голос с задних рядов. Похоже, Бык, чьё прозвище подходило к внешности, хотя и было образовано от фамилии Бычков. — Где нашенские песни? Про жизнь нормальных пацанов?!
Он был рядовым, ходил в них уже давно − был разжалован из капралов за какой-то косяк, и Молчуну казалось, что он ему малость завидует. Но прямых рамсов между ними не было.
— Пусть играет, — произнёс Младший, поворачиваясь к нему, — Тебе-то чё? Про твоих пацанов уже все слыхали.
— А кто ты ваще такой, Саня? Ты других спросил, а? Нас тут много, и нам другое нравится.
