Они совершенно не знают жизни. Мирная, безопасная жизнь развращает молодежь. Страна сходит с ума. Люди без конца что-то празднуют, веселятся. Ни о чем серьезном не задумываются.
И еще эти бесконечные институты. Страна студентов. Никто не желает работать, лишь бы сидеть за партой да штаны просиживать.
Вряд ли старик сегодня сможет достучаться до своего отпрыска. Но он должен все рассказать.
– Слушаю вас. – Сын отвечает четко и коротко. Все, как учил строгий отец. Четко, коротко и только на «вы».
Бывших военных не бывает, и сын в этом убеждается каждый день на протяжении всей своей жизни.
– Борис. – Старик говорит необычно неуверенным голосом. – Я не мастер объясняться. Скажу главное. – Он останавливается и смотрит в глаза сыну: – Знай. Тебе больше никогда нельзя злиться.
Борис внимательно слушает.
Он не перебивает.
Ему пока непонятно, к чему ведет его седовласый отец, но он знает, что сейчас спрашивать нельзя.
Когда отец закончит говорить и скажет свою фразу «вопросы есть?», только тогда Борис сможет что-нибудь уточнить, если, конечно, к тому моменту что-то останется непонятным.
– Когда тебя разозлят. Или обидят. – На слове «обидят» старик презрительно кривится.
В свою молодость он и слов таких не знал. Но это поколение… Дурацкое поколение «обидчивых».
– Запомни! Злость – это смерть.
Борис смотрит на старика. Кое-как справляется с желанием рассмеяться. Его строгий старик не может связать двух слов. Несет какую-то ахинею. Неужели вот он, маразм во всей красе?
Крепкий с виду старичок совсем ослаб мозгом?
– Вопросы есть? – спрашивает командный голос.
Да.
Естественно.
У Бориса полно вопросов. И главный из них старик, ты что, окончательно с ума сошел? Но он не может сказать такое вслух. Из уважения к отцу, да и, что скрывать, из страха.
– Есть. – Борис пожимает плечами. – Михаил Григорьевич, признаюсь, я ничего не понял. Ни слова. Смею у вас спросить, что значит «злость – это смерть» и каким образом ваша странная история касается меня и моего дня рождения?
Старик снова потирает усы.
Он выбирает слова. Михаил Григорьевич не собирается излишне откровенничать с сыном.
Только необходимые факты.
– Тебе исполняется двадцать.
– Так точно.
– С этого момента я запрещаю тебе злиться. Приказываю… – Михаил Григорьевич запинается.
Он молчит и смотрит на сына.
Ну все понятно. У старика точно крыша поехала. Борис давно хотел уговорить отца показаться доктору.
– Прошу, – заканчивает свою фразу Михаил Григорьевич.
Старик ждет, что ответит сын.
– Михаил Григорьевич, сдается мне, вы что-то недоговариваете.
– Отставить!
Старик начал было злиться, но тут же успокоился и приготовился выслушать, что скажет сын.
– Может, вы… Я понял все, что вы мне сообщили. Но вы же понимаете, как странно это звучит?
Михаил Григорьевич не отвечает.
– Вы говорите…
– Отставить! Я все сказал.
– Простите. Но ведь… – Борис продолжает говорить и на всякий случай отступает на шаг. – Если допустить, что ваша просьба, ваш приказ имеет под собой основание. Мне бы стоило знать детали.
Борис старается говорить красиво, но посматривает, чтобы никто посторонний его не услышал. Он привык разговаривать с отцом в такой манере, но он не хотел бы, чтобы окружающие увидели в нем сноба.
Старик вздыхает.
Он ищет повод прекратить беседу. Он уже сообщил то, что посчитал нужным. Михаил Григорьевич знает, что ему в итоге придется все объяснять. Но как же ему не хочется.
Как же не вовремя подкралось это проклятое двадцатилетие сына. Как все не вовремя.
– Я должен был сказать то, что сказал, и сказал. Дальше сам решай, как жить с этим.
Михаил Григорьевич говорит абстрактно.
На него это совершенно не похоже, и, естественно, это не может не заметить его сын. Старик явно что-то недоговаривает. И тем самым только сильнее настораживает Бориса.
Борис молчит.
– Тебе запрещено злиться. Уясни.
Борис слушает и не знает, как реагировать на подобную информацию. С одной стороны, полный бред, а с другой – старик никогда не шутит.
На автобусной остановке подозрительно озирается парень. Старик знает, что такое поведение характерно для злоумышленника. Скорее всего, молодой человек задумал выхватить у старушки сумку или ждет возможность подрезать кошелек из кармана мужчины в сером пиджаке.
– Я не могу не злиться. Это невозможно. И зачем?
– Проклятие шамана, – отвечает старик словно между делом.
Борис молчит. Его брови помимо воли двигаются: то сдвигаются к переносице, то поднимаются на лоб.
Михаил Григорьевич никогда не был ни суеверным, ни религиозным. Странно слышать от него о каких-то проклятиях. Это возраст?
– Михаил Григорьевич, я не понимаю.
Старик не отвечает.
Он не обращает внимания на сына. Его мысли заняты другим. Он сейчас охотник. Следит за преступником на остановке. Ждет добычу. Притаился, оставил приманку и ждет. Готовится арестовать подозрительного парня. Схватить, задержать, а после пытать.
Сейчас-сейчас.
– Пусть только протянет свои руки.
– Что? Я не понимаю. Что это значит? Какие руки?
– Тс-с. – Старик раздраженно показывает, чтоб Борис заткнулся.
