Один раз Парсифаль даже собрался с духом и поинтересовался у Вандерера: почему столь невеликая проблема не была решена там и тогда, ведь деление яйцеклеток еще ничего не значит и отнюдь не накладывает какой-либо родительской ответственности, ибо как до, так и после женщины всегда пользовались правом решать судьбы крошечной частички их тела, так кто бы мог возразить, если бы человечество в лице своих небожителей решило, что оно не готово к столь неожиданному отцовству и материнству, и устроило бы на далекой заштатной планетке первый космический абортарий?
Великий и Ужасный Вандерер ничему тогда не ответил, но стоило ему сейчас сказать: “Зажигатель уже у него”, как Парсифалю показалось, что они вернулись к тому давнему, оставленному на худшие времена разговору.
– Откуда известно?! – неожиданно для самого себя почти выкрикнул Парсифаль, но тут же осекся. – Ах, да… – и липкий пот проступил на теле.
Тем не менее, Вандерер ответил:
– Штатная проверка хранилища зафиксировала отсутствие единицы.
“Мы ведь его все равно убьем?” – вот какой вопрос вертелся на кончике языка. Но вся мощь Высокой Теории Прививания противилась тому, чтобы задать его вслух.
– А может это все случайность? – сухо сглотнул Парсифаль.
– Что именно?
– Всё! – показал Парсифаль, вдруг ощутив как на него нисходит вдохновение. – Всё – огромная и дурацкая случайность. Все эти зажигатели, родимые пятна, бывшие жены… Мало ли у кого могут быть родимые пятна? У меня тоже есть родимое пятно и при известной фантазии его тоже можно принять за значок катаканы, хираганы… да хоть иероглифа! И жена его случайно оказалась хранительницей зажигателей. И сами зажигатели вовсе не зажигатели, а…
Что я несу? – хотел спросить самого себя Парсифаль. А главное – зачем я это несу?! Чего хочу добиться и кого хочу убедить?! Спасти жизнь отпрыска неизвестного отца? Умыть руки, успокаиваясь тем, что ни единым словом не подтвердил в своих доносах… отчетах подозрения о нечеловеческой сущности подопечного?! Зачем?! Зачем?!
– Что? Что представляют из себя зажигатели? – с неожиданным интересом спросил Вандерер. – Любопытно услышать еще и твою гипотезу. Правда-правда. Я их, эти гипотезы, если хочешь знать, коллекционирую. Может, ты внесешь свежую струю в понимание феномена “чертовой дюжины”?
И вдруг Парсифаля осенило. В какое-то крошечное мгновение он понял все. Все. Кто такие вандереры… Зачем они сотворили “чертову дюжину”… Как работают зажигатели… Все. Все. Он вскинулся, чтобы даже не сказать, а прокричать это непонятно откуда возникшее понимание в чертову лысину Вандерера, но не успел. Словно кто-то щелкнул клавишей, и свет понимания погас, исчез, не оставив в памяти ни единого следа, кроме горького привкуса, какой бывает на утро от съеденного по вечеру шоколада.
Он точно слепой шарил по закоулкам сознания, отыскивая хоть след, хоть намек – дьявол с этим пониманием! – к добру, ко злу или вообще ни к чему существование отпрысков неизвестных родителей?!
И лишь холодный рассудок подсказывал – рациональное человечество больше не имеет права на подобные суждения. В пространстве, лишенном этического абсолюта, бессмысленно соизмерять свое понимание добра и понимание добра с какими-нибудь вандерерами. Утеряна точка отсчета любви, забыты единицы измерения справедливости.
Вандерер ждал ответа, и Парсифаль бессильно сжал кулаки:
– Но вы ведь даже не знаете как он его активирует!
– Почему не знаем? – казалось Вандерер удивился. – Очень даже знаем. Мы не знаем что произойдет дальше… – он пожевал губами, невольно выдавая свою невообразимую дряхлость. – И знать не хотим.
– Но откуда… – Парсифаль осекся. – Но ведь Корнеол может тоже его использовать! Пока мы тут разговариваем, у него будет масса времени, чтобы…
– Он не сможет, – отрезал Вандерер.
Парсифаль ждал продолжения, но Вандерер больше ничего не сказал.
– Надо было все нам рассказать, – после долгого молчания произнес Сердолик.
– Чтобы вы потом кончили жизнь самоубийством? – спросил Вандерер. – Знаешь ли, это страшно – осознавать себя рожденным из машины, сооруженной неведомыми чудовищами в невообразимо древние времена.
Солнце катилось к горизонту и никак не могло упасть. Изломанная древними развалинами дуга словно прогибалась, плавилась от жара светила, незаметно для глаз уступая секунду за секундой, минуту за минуту, которые складываются в градусы, превращая закат в асимптоту.
И почему-то именно сейчас Корнеол вспомнил, как впервые встретил отца… Странно, но если у ребенка и сохраняются первые воспоминания детства, скорее всего нечто яркое, необычное – неуничтожимое тавро ощущения подлинной жизни – то они никогда не связаны с родителями, которые существуют лишь как ласковая, заботливая, но обыденность, подложка, основа, и добраться до нее требует недюжей силы и работы, детям не свойственной. Но именно свидание с отцом так и осталось изначальным репером всей его последующей жизни…
– А ты это знаешь? – спросил Сердолик. – Знаешь, каково почувствовать себя чудовищем?
