Как свободные люди попадают в рабство? Ну, если исключить все слезливые истории про то, как в бою тяжело раненный и истекающий кровью воин попал в плен, как совершили на мирную деревню набег коварные налетчики, как несчастного сироту продали злобные родственники, как наивную девушку проиграли в кости, похитили, обманули, мучили, издевались... Если опустить все эти слезливые истории, как?
Чаще всего, конечно, по дурости. Потому что дурость собственная она гаже и коварней любого вероломства. Вероломство, это когда тебя кто-то поимеет к собственному удовольствию, пользуясь твоей же наивностью. А дурость - это когда ты поимеешь себя сам. И удовольствия в этом никакого.
Поэтому, если говорить о том, как Сингур попал в рабство, можно было бы, конечно, напустить слез и соплей. Можно. Но зачем? Некоторые вещи прощать нельзя. Даже самому себе. Поэтому перед собой Сингур был честен. Невольничьих "радостей" он хапнул полным хлебалом только из-за собственной дурости.
В ранней юности, конечно, мало кто блещет умом, но не все при этом попадают на невольничий рынок и продаются, как скотина.
Не сказать, что жизнь у него с детства была безоблачная. Не была. Но не была она и совсем уж поганой. Получше, чем у многих, да.
Отца своего Сингур не помнил. Тот умер, когда ему было пять лет. Растил его второй муж матери. Неплохо растил. Почти не бил. Ну, если только подопьет когда. Однажды, правда, сломал ему ребро, но кто не без греха. Ребро зажило, а Сингур навсегда запомнил - к пьяному дураку под руку не суйся. А если суешься, так делай это умеючи.
Поэтому, в душе поблагодарив отчима за жестокую науку, в следующий раз пасынок от кулака увернулся. И в другой, и в третий. А в четвертый ударил сам. Отчиму сломал челюсть, а себе несколько пальцев. И вдруг стало как-то враз понятно: чтобы не быть битым, бей первым. Всеотец, просто-то как! Хотя потом ему от щедрой родительской руки еще прилетало и не раз, ну так это уже была ерунда. Ему тогда было тринадцать. Заживало все быстро.
Отчим гонял мать, гонял пасынка, но дом и ферму держал крепко. Жили они в достатке, ели досыта, хотя и работали, как лошади.
Однажды отчим взял Сингура в город. Пасынку тогда было пятнадцать. Эше - дочери - сравнялось девять. Отчим, к слову говоря, девчонку любил. Во-первых, своя, во-вторых, покладистая, как овечка, в-третьих безъязыкая. Ни слова не говорила.
