И тут внезапно я оказался на свободе. Я словно взмыл ввысь с совершенно фантастической быстротой. В мгновение ока я вознесся так высоко над городом, что шахматные клетки кварталов казались картой, на которую смотришь сквозь закопченное стекло. Река отсюда гляделась лишь свинцово отблескивающей прожилкой. С одной стороны я видел тонкие трубы, изрыгающие призрачное пламя, – заводы, работающие в ночную смену. Мной овладело чувство ужасающего, отчаянного одиночества. Я уже позабыл сцену, свидетелем которой только что стал на берегу реки. Единственным моим желанием было вырваться из бесконечной пустоты, в которой я оказался. Вырваться и отыскать какое-нибудь безопасное место.
С этого момента сон стал одновременно и более и менее реалистичным. Менее – из-за совершенно невероятного парения и стремительных бросков в пространстве и ощущения бестелесности. Более реалистичным – потому что я прекрасно сознавал, где я, и хотел вернуться в комнату дяди, где лежало мое спящее тело.
Я камнем повалился вниз, пока не очутился всего в какой-то сотне футов над городом. Тут падение прекратилось, и я стремительно заскользил над протянувшимся на многие мили покрывалом городских крыш. Мелькали закопченные трубы и причудливой формы вентиляционные грибки, заляпанный варом рубероид и гофрированная жесть в ржавых дождевых потеках. Более крупные здания – конторы и фабрики – утесами громоздились впереди. Не встретив ни малейшего сопротивления, я пронесся прямо сквозь них, на мгновение выхватывая взглядом паутину стальных балок и громады станков, коридоры и перегородки. Один раз я вроде летел наперегонки с трамваем и перегнал его. В другой – стремительно пересек несколько ярко освещенных улиц, по которым двигалось множество людей и машин. Наконец быстрота полета начала уменьшаться, и я свернул в сторону. Впереди выросла темная стена, приблизилась, поглотила меня, и я оказался в дядиной комнате.
Самая жуткая часть ночного кошмара обычно та, в которой спящему представляется, будто он находится в той самой комнате, где он спит. Он узнает каждый предмет, но все они слегка искажены. Из темных углов выглядывают отвратительные тени. Если он в этот момент вдруг проснется, комната из сна еще некоторое время будет накладывать отпечаток на настоящую. Со мной тогда было то же самое, только вот сон вовсе не собирался кончаться. Я как бы завис под потолком, глядя вниз. Большинство предметов находилось на тех местах, где я их видел в последний раз. Стол, буфет, шкаф, кресло и стул. Но обе двери – чулана и входная – были приоткрыты. И моего тела в кровати не было. Я четко различал смятые простыни, вдавленную подушку, откинутые одеяла. И все же моего тела в кровати не было.
Ощущение ужаса и одиночества немедленно подскочило на новый уровень. Я сознавал, что происходит нечто жуткое. Сознавал, что должен как можно быстрее найти себя самого. Плавая в воздухе, я чувствовал какую-то настойчивую тягу, словно железа к магниту. Я инстинктивно уступил, и меня тут же вынесло сквозь стены обратно в ночь.
Я опять несся сквозь темнеющий город. И страннейшие мысли вихрем кружились у меня в голове. Это не были мысли спящего – это были мысли, несомненно, бодрствующего человека. Ужасные подозрения и предчувствия. Дикие цепочки логических умозаключений. Но мои эмоции оставались эмоциями спящего – беспомощная паника и неуклонно усиливающийся страх. Крыши домов, над которыми я проносился, становились все более темными, чумазыми и ветхими. Двухэтажные дома уступили место скоплениям покосившихся лачуг. Пучки чахлой травки густо покрывала угольная пыль. Земля была либо голой, либо усыпанной отбросами. Скорость замедлилась, и одновременно усилился страх.
Я заметил грязную табличку. «Роби-стрит» – гласила она. Я посмотрел на номер. Я находился в квартале под номером 2300.
«2318, Роби-стрит»!
Это был ветхий, на ладан дышащий коттеджик, но чуть опрятнее соседних. Я обогнул дом сзади, где пролегал грязный, весь в лужах, переулок и вырисовывались неясные очертания груды упаковочных ящиков.
С задней стороны дома теплился свет. Открылась дверь, и показалась маленькая девчушка с прикрытым крышкой жестяным ведерком в руках. Платьице у нее было коротенькое, ножки тоненькие, а волосы прямые и пепельно-желтые. Она на мгновение обернулась в дверях, и я услышал грубый женский голос: «Давай-ка поживей! Папа не любит есть остывшее. Нигде не останавливайся, и чтоб ни с кем по дороге не разговаривала, ясно?» Я вновь обрел способность слышать.
Девчушка послушно кивнула и направилась к темному переулку. И тут я заметил другую фигуру – фигуру, притаившуюся в тени в том самом месте, которое она должна была вот-вот миновать. Поначалу я видел только темный силуэт. Потом я приблизился. И увидел лицо.
Это было мое собственное лицо.
