Внезапно я осознал, что веду себя по-дурацки. Не было абсолютно ничего противоестественного в том, что в тот момент я чувствовал себя не в своей тарелке. В подобных обстоятельствах любой бы так себя чувствовал. Но мне нельзя было этому поддаваться. Хотелось мне того или нет, но какое-то время мне предстояло жить в этой комнате. Надо было просто привыкнуть и освоиться. Так что я вытащил несколько газетных вырезок, хранившихся в шкафу, и принялся их просматривать. Они охватывали период в двадцать лет или около того. Самые старые пожелтели, высохли и легко трескались. В основном они были про убийства. Я переворачивал их одну за другой, пробегая взглядом заголовки, и тут и там прочитывая по несколько строчек. Через некоторое время я поймал себя на том, что с головой ушел в описания деяний Призрачного Душегуба, убийства которого отличали бессистемность и отсутствие видимых мотивов. Его преступления очень напоминали те, которыми так и не пойманный Джек-потрошитель терроризировал Лондон в 1888 году, за исключением того, что среди его жертв были не только женщины, но и мужчины, и дети. Я смутно припомнил, что около года назад мне уже приходилось слышать о двух подобных случаях – всего их было семь или восемь. Теперь мне довелось узнать подробности. Нельзя сказать, чтоб они наводили на приятные размышления. Имя дяди упоминалось в числе следователей в некоторых из самых первых дел.
Стопка вырезок на эту тему оказалась намного толще остальных. Все стопки лежали в строгом порядке, но я не сумел найти никаких сопроводительных записок, за исключением крошечного клочка бумаги с адресом: «2318, Роби-стрит». Это меня заинтриговало. Только один голый адрес и никаких объяснений. При случае я решил туда как-нибудь заглянуть.
За стенами дома была уже ночь, и в косых лучах света от уличного фонаря слой пыли на оконном стекле стал еще заметней. Из-за стен не доносилось никаких новых звуков, не считая неясного, жестяного бормотания радио. Я по-прежнему слышал зудение испорченной вывески, и очередной локомотив натужно пыхтел на далекой сортировке. К собственному облегчению, я почувствовал, что меня клонит в сон. Едва раздевшись и с непривычной аккуратностью разместив одежду на кухонном стульчике, я поймал себя на том, что гадаю, не укладывал ли ее и дядя точно так же: пиджак на спинку, брюки на сиденье, ботинки со вложенными носками – под него, рубашка с галстуком перекинуты поверх пиджака.
Окно я приоткрыл дюйма на три сверху и снизу, тут же вспомнил, что редко открываю окно в спальне сверху, и опять подумал про дядю. К счастью, меня по-прежнему клонило в сон. Я откинул покрывала, выключил лампу и рухнул в кровать.
Первой моей мыслью при этом было: «Тут лежала его голова». Я размышлял, действительно ли он умер во сне, как мне говорили, или же просто лежал тут парализованный – одинокий человек во тьме. Это совсем ни к чему, твердил я себе и старался думать о том, как измотаны и перенапряжены мои мускулы, как хорошо наконец дать отдых уставшим ногам, вытянуться во весь рост и расслабиться. Помогло это мало. Как только глаза у меня привыкли к полутьме, я стал различать смутные очертания предметов в комнате. Стул с одеждой. Стол. Призрачный отблеск стекла фотографии на буфете. Стены, казалось, сомкнулись еще тесней.
Постепенно мое воображение принялось рисовать огромный город, раскинувшийся за этими стенами, город, который я едва знал. Я словно наяву представлял себе квартал за кварталом погруженных во тьму домов, тут и там перемежающихся скоплениями более высоких зданий, под которыми пристроились темные витрины и пролегли трамвайные пути. Огромные размытые массивы пакгаузов и фабрик. Сортировочные станции с их унылыми пространствами рельсов и шлака, заставленные шеренгами и колоннами пустых вагонов. Путаница неосвещенных переулков и нервозное погромыхивание транспорта на редких бульварах. Бесконечные ряды уродливых двухэтажных каркасных домишек, налезающих друг на друга. Человеческие силуэты, которые, как я воображал, никогда не ходят прямо, а крадутся в тени вдоль стен. Преступники. Убийцы.
Я резко прервал эту вереницу образов, немного испуганный их ясностью. Это было почти так, будто мое сознание отделилось от тела, шпионя и подглядывая. Я попытался посмеяться над этой мыслью, столь очевидным результатом усталости и перенапряжения. Не важно, сколь чужим и враждебным ни представлялся мне город – я в полной безопасности в своей маленькой комнатке, надежно запертой на замок. В комнате полицейского. Дэвид Род, лейтенант полиции, вышел в отставку 1 июля 1927 г. Я обмяк и провалился в сон.
