Единственным исключением можно считать разве что Дэвиса. Я беседовал с человеком, навещавшим его в пражском госпитале незадолго до смерти. Дэвис метался на койке и беспрестанно бормотал о «немыслимом ужасе», который ворвался в его жизнь. Весь мир, твердил он, это «сумасшедший дом, которым заведует безумец». Однако, если вспомнить, что в то время Гитлер, рявкая и размахивая руками, вышагивал вдоль границ Судетской области, эти слова вовсе не покажутся бредом умирающего.
Все это я узнал от миссис Гроций и других словоохотливых знакомых. Наконец Саймсы вернулись, и в октябре сорок седьмого мы с Лавинией случайно встретились в центре Чикаго. А через пять дней объявили о помолвке.
Слишком стремительно? Согласен. Но на то были причины. Я только что бросил государственную службу и смертельно тосковал по старым добрым временам, когда мы вдохновенно мечтали о будущем и еще не были испорчены жизнью – или, по крайней мере, считали себя таковыми.
Мне казалось, на земле нет ни одного человека, который усвоил беспощадные уроки войны и не зачерствел душой. Да, мы стали честнее и даже, пожалуй, участливее – хоть и ведем себя при это грубо и неуклюже, – но кое-что навсегда утратили.
А Лавиния казалась чем-то вроде освежающего ветерка из старых добрых времен. Но дело было не только в этом. Когда о ком-нибудь говорят: «Он ничуть не изменился», мы усмехаемся: «Что за чушь, все меняются!» Но в случае с Лавинией это не было чушью.
Мы встретились на Мичиган-авеню: я продирался сквозь толпу пихающихся, идущих на красный людей, когда к моему локтю прижался чей-то черный рукав и звонкий голос произнес: «Ну надо же. Здравствуй, Кен». Я обернулся и увидел знакомую застенчивую улыбку, подернутые загадочной дымкой глаза.
Я опомниться не успел, как мы уже болтали о музыке елизаветинской эпохи – тема нашего последнего разговора у миссис Гроций в тридцать седьмом, – а еще спустя минуту шли куда-то рука об руку. Лавиния шагала широко, почти по-мужски, но все равно грациозно… вы понимаете, о чем я?
Безусловно, те десять лет, когда Лавиния колесила по миру, оставили на ней отпечаток. Чувствовалось, что она помудрела, в ней появилась таинственная глубина. Может, всему виной печальные истории о женихах, но мне казалось, что ее окружает почти осязаемый ореол романтической тоски. А еще в ней появилось что-то неуловимо-мрачное, даже зловещее.
Но что интересно, сущность ее не изменилась. Вся эта приобретенная мудрость напоминала роскошный черный плащ, украшенный изысканной вышивкой и бриллиантами, который придавал Лавинии еще больше очарования. Она могла запахнуться в плащ или скинуть его, но не переставала быть все той же невинной, неиспорченной, нетронутой девушкой.
Нетронутой в буквальном смысле: мне кажется, она была – и думаю, до сих пор остается – девственницей, хотя, вопреки расхожему мнению о девственницах, и не превратилась в дерганую даму со злым лицом и целым букетом непонятных болезней.
Я говорю это не только из-за ее легкого среднезападного пуританства и не только потому, что наши ласки всегда прерывались, едва начавшись. Нет, здесь было что-то еще. Думаю, она оставалась девственницей не только для того, чтобы оградить себя от нежелательных последствий, – девственность была ей необходима.
Помните, языческие жрицы отказывались подпускать к себе мужчин не потому, что считали физическую близость грехом, – они верили, что секс ослабляет их духовные способности, без которых невозможна связь с пугающими сверхъестественными силами, чья природа непостижима для простых смертных.
Но и это не все. Если честно, я думаю, что в глубине души Лавиния любила дразнить мужчин. Думаю, она питалась их неудовлетворенной страстью. Может быть, она разожгла безумное желание в Коннерсе Мэйтале и Фрице Норденфельте, а насытившись, просто… Но нет, мне следует держать себя в руках.
Как я уже сказал, через пять дней после нашей встречи мы объявили о помолвке. И тут же началась череда случайностей – точнее, оговорок, – итогом которой стала жуткая история с отравленным пуншем у миссис Гроций, имевшая ужасающие последствия.
Поначалу оговорок было немного. Помню, первую я услышал через пару дней после помолвки.
Мы с Лавинией сидели вдвоем в гостиной Саймсов и болтали о нашем совместном будущем, а потом незаметно перешли на политику. Лавиния, ярая либералка, вдохновенно вещала о правах и свободах, меня же, черт возьми, занимала сама Лавиния, а не всякие там политические теории. Поэтому в какой-то момент я попросту перестал вслушиваться в слова, слетавшие с желанных губ.
И вдруг мой слух резанула фраза: «…в марте пятьдесят второго».
Видимо, я тут же изменился в лице, потому что Лавиния резко замолчала и испуганно посмотрела на меня:
– О Кен, зря я это сказала.
– А что ты сказала?
– Разве ты не слышал?
– Я услышал только: «…в марте пятьдесят второго». Что ты имела в виду?
– А то, что было до этого, ты запомнил?
– Боюсь, что нет, – сознался я, чуть ли не краснея от смущения. – Я пожирал тебя глазами, думал о том, как было бы сладко тебя поцеловать и… Так о чем ты говорила?
