– О, я так рада, – ответила она и, положив руки мне на плечи, исполнила мое заветное желание.
И март пятьдесят второго года тут же вылетел из моей головы.
Но теперь я о нем помню. И когда придет время, ни один заголовок, ни одно услышанное слово не ускользнет от моего внимания. Не знаю, как я пойму, что это ее происки, но, возможно, мне будет явлен знак.
Были и другие оговорки, подобные этой, но я пропускал их мимо ушей и, естественно, никак не связывал с давнишним экспериментом в гостиной миссис Гроций и рисунками Лавинии. Однако все эти неосторожно брошенные фразы накапливались в моем подсознании, вызывая смутное, нараставшее с каждым днем беспокойство. И вот наступил тот достопамятный вечер.
Важно и то, чем мы с Лавинией увлекались в те дни. Уже долгое время я вынашивал в голове один план, но никак не мог воплотить его в жизнь. Дело в том, что я хотел посмотреть настоящий Чикаго. Не ночные клубы и театры и уж точно не парки и музеи, а нечто гораздо более серьезное.
Внутренняя кухня – вот что действительно привлекает меня в больших городах. Я люблю собственными глазами наблюдать, какими путями попадают в город гигантские контейнеры с едой и топливом; я хочу знать, кто отдает приказы, кто их выполняет, каковы тонкости процесса. Сортировочные станции, склады, оптовые рынки, длинные, цепкие щупальца транспортной системы, суды и тюрьмы – вот что мне интересно.
Мне нравится думать, что город – это исполинское существо из камня и стали, а люди – кровь, бегущая по его венам. Существо дышит, питается, переваривая нужное и выплевывая ненужное, ставит хитроумные ловушки для нежеланных гостей.
Лавиния с восторгом восприняла мой план и вызвалась составить мне компанию, что обещало сделать путешествие еще более восхитительным.
В тот вечер мы изучили Максвелл-стрит, где на парковках вместо автомобилей стоят лотки, а утром собирались отправиться чуть южнее – на экскурсию иного рода. А между делом заглянули на вечеринку к миссис Гроций.
Скажу сразу: мы так и не выяснили, кто подмешал в пунш всякую дрянь, да это и не важно. Отмечу лишь, что дело свое он знал прекрасно: видимо, добавил водки, апельсинового кюрасао и дополнительную порцию фруктового сока. Важно другое: на той вечеринке Лавиния впервые в жизни напилась.
А вечеринка, к слову, была грандиозной.
Здесь собрались все влиятельные знакомые миссис Гроций, разве что отца Лавинии не хватало. Особенно хорошо были представлены такие сферы, как искусство, журналистика и государственная служба. Что до политических взглядов собравшихся, то они поражали своим разнообразием – радушие миссис Гроций не ведало идейных границ.
К примеру, здесь были знаменитый путешественник Гарри Паркс, Говард Фитч, писавший для известной изоляционистской газеты, Белла Маккласки, скульптор, призывавшая всех «жить инстинктами», и Лесли Вейл Паккард, автор мастерски написанных романов о капиталистическом обществе.
Начиналось все чудесно. Мебель и стены все того же жемчужно-серого оттенка – правда, обои и обивка регулярно обновлялись, – навевали воспоминания о более спокойных временах. Без споров о политике, само собой, не обошлось, но благодаря действию коварного пунша они стали куда интереснее обычного и поначалу велись весьма добродушно. Так, Фитч с Парксом начали откровенную и трогательную беседу, приведя в восторг всех присутствующих.
Лавиния, как всегда, держалась спокойно и неприметно – полагаю, дети дипломатов учатся этому сызмальства. На ней были черное вечернее платье из атласа, красивое, но, как обычно, слегка «неуместное», и черные чулки – большая редкость по тем временам.
Вскоре я начал замечать перемены в ее поведении. Лавиния больше говорила, вовлекала в беседу все новых людей, причем в ее манерах появилась какая-то непривычная уверенность. Она цеплялась к кому-нибудь и уводила его в сторону.
И пока она втолковывала что-то собеседнику, тот слушал ее с напряженным выражением лица и энергично кивал.
Я отдал бы многое, чтобы узнать, о чем она тогда говорила. Раз я обратился с этим вопросом к Лесли Паккарду. Почти все остальные либо были мне плохо знакомы, либо прекратили со мной общаться, узнав, как гнусно я обошелся с Лавинией.
Сначала Лесли озадаченно молчал, а потом признался: «Бог мой, а ведь ты прав, Кен. Кажется, она и правда что-то мне объясняла – помню, от ее слов у меня в голове прогремел взрыв, земля ушла из-под ног и на душе стало мерзко. Но я ничего не могу вспомнить. Ровным счетом ничего, хоть убей». На его лице промелькнул настоящий, неподдельный ужас.
Если бы ему удалось воскресить в памяти хоть что-то, я бы, глядишь, тоже вспомнил, о чем мне рассказывала Лавиния в тот вечер – ведь я, как и Лесли, позабыл все напрочь. Но кто знает – может, оно и к лучшему?
Как бы то ни было, слова Лавинии возымели действие. Ни с того ни с сего настроение в гостиной вдруг переменилось: собеседники горячились все больше и, сами того не замечая, начали переходить на личности. Но главное, подобные споры просто не могли иметь место в тысяча девятьсот сорок девятом.
