— Того басурманина вы же и закололи. А второго Иванчук кулаком оглоушил. Рука-то у него если легче, чем у Фомы Ивановича, то ненамного... Был ещё третий, конный. Но он, как увидел, что остался один, так пустился прочь, только хворост под копытами затрещал.
— Плохо это, Никитин. Как неудачно! — морщась, еле выговорил Мадатов. — Нужно было остановить.
— Стрелять же сами не приказали. Да и как пуле-то догнать за деревьями. Сейчас Олейников подойдёт, так и поедем назад...
— Сначала Чернявский вам ижицу-то пропишет! — услышали они низкий, хрипловатый голос и увидели знакомую мощную фигуру.
Вахмистр был пешком, без сабли, но в руке, остриём от себя, держал короткий кинжал.
— Почему, Никитин, у тебя ротмистр ранен?!
— Не ранен я, Фома, оставь это. Проба вот убили. Да турок сбежал. Сейчас тревогу поднимет.
Чернявский нагнулся над несчастным животным, взял его свободной рукою за морду, а вооружённой сделал движение быстрое, едва даже заметное. Кровь хлынула из перерезанной шеи, и судорога прошла по телу.
— Что животине-то мучиться? — ответил вахмистр на невысказанный вопрос Валериана. — А за турка не беспокойтесь. Он сейчас так же смирно лежит, как и этот.
Фома небрежно ткнул сапогом в бок убитому.
— Быстрый басурманин, да мы-то ещё быстрее, — добавил он с удовольствием.
— Больше никого не было?
Чернявский напрягся:
— Не видели. Только один на нас выскочил. Скворцов с Фоменкой коней по лесу собирают. Эти, — он кивнул на пленного и убитого, — своих тому оставили, а он испугался, поводья бросил и бросился наутёк. И утёк бы, конь у него добрый, да в кустах не расскачешься.
Мадатов покачал головой:
— Я голоса слышал. Мог, конечно, и ошибиться, но... Никитин, — обернулся он к стоявшему рядом гусару. — Выезжай на дорогу к Олейникову. Предупреди — пусть едут внимательно и сторожко. Когда проедут три-четыре сотни сажен, пусть остановятся, меня подождут. А сам возвращайся и доложи полковнику, что, возможно, неприятель и пойдёт через лес.
— Иванчука с собой прихвати, — добавил Чернявский. — А то ведь не одни эти в кустах хоронятся.
Когда гусары исчезли, Чернявский подошёл к пленному. Тот сидел, привалившись к стволу, голова его бессильно клонилась набок.
— Ишит бени?[21] — спросил вахмистр по-турецки довольно чисто.
Услышав знакомую речь, турок вздрогнул, но тут же снова обмяк.
— Слышишь меня? — Фома взял пленного за подбородок и стиснул стальными пальцами; тот застонал, засучил ногами.
— Придуривается, ваше благородие, сейчас ответит.
Мадатов пододвинулся ближе.
— Кимсин?[22] — спросил и он, как можно твёрже и строже.
Фома посмотрел на него удивлённо:
— Так вы тоже их понимаете! И хорошо знаете?
— Хорошо, — мрачно ответил Валериан, — хорошо. — Он не хотел бы объяснять вахмистру, как досталось ему это знание. — Как зовут? — обратился он снова к пленному.
— Отвечай! — рявкнул Чернявский и снова сжал руку.
Пленный открыл глаза:
— Селим... Селим... аджи... бырак...[23]
— Сейчас будет ещё больнее, — пообещал вахмистр и поиграл кинжалом.
За деревьями затрещали сучья хвороста, заржала коротко лошадь. Мадатов прыгнул к телу несчастного Проба, выхватил из кобуры-ольстры заряженный пистолет.
— Свои это, ваше благородие, — догнал его укоризненный голос Чернявского. — Скворцов с Фоменко. И лошади, должно быть, турецкие. Я их ещё издаля услышал. Не умеют, чертяки, по лесу ездить, как ни учи.
Из-за кустов, действительно, выехали оба гусара, держа в поводу пойманных лошадей. Чернявский шагнул им навстречу:
— Вот, господин ротмистр, вам новый Проб, вместо бывшего. И тот был неплох, а этот уж — просто хорош.
Высокий вороной жеребец с белой звёздочкой на лбу, с белыми же чулками подался в сторону, когда Мадатов протянул к нему руку, прижал уши, оскалился.
— Осторожней, ваше благородие, кусается. — Державший повод чернобровый гусар, кажется, Скворцов, послал свою лошадь вперёд. — Дикий, нехолощеный. Да, кажется, не объезжен.
— Объезжен, объезжен. — Чернявский откровенно любовался четвероногим трофеем. — Так выезжен, что тебе, брянскому, и не снилось! Да только наездник ему нужен такой!
Он покосился на эскадронного командира. Мадатов лишь ухмыльнулся:
— Давай-ка, Фома Иванович, с бывшим хозяином потолкуем. Может быть, расскажет что-нибудь дельное.
Чернявский положил на раскрытую ладонь кинжал и медленно поднёс его к лицу пленного. Тот замотал головой и прижался плотней к стволу, к которому был привязан.
— Сколько вас? — Мадатов тоже придвинулся и наклонился к турку.
— Говори!
Фома сделал едва уловимое движение кистью, и рот Селима словно раскрылся почти до самого уха; кровь хлынула на щёку, потекла на рубаху.
— Трое... нас было трое...
— Это здесь, а дальше?
— Десять... поехали посмотреть...
Чернявский оглянулся на ротмистра:
— Олейников напорется. Нашумят.
— Предупредить уже не успеем. Да и не в них, кажется, дело... Сколько за вами?! Живее!!! Ну...
Селим с ужасом следил, как остриё приближается к его глазу.
— Две... четыре... тысячи спаги... Гассан-бей ведёт к лесу там, за холмами...
Мадатов распрямился:
