— Более толковать не о чем. Возвращаемся быстро, надо предупредить. Надо вернуть Олейникова.
— А что с этим? — Со звериной жадностью вахмистр оглядывал сидящего пленного.
— Забираем с собой. Он ещё нам почти ничего не сказал.
Чернявский принялся отвязывать турка.
— Скворцов, помоги. Фоменко, догоняй взвод, скажешь унтеру...
И в этот момент впереди в лесу грохнули выстрелы, закричали встревоженно люди.
— Всё, не успели. Фоменко — с нами. Быстрее, вахмистр...
Вчетвером они подняли турка в седло, связали ноги под брюхом, притянули руки к задней луке. Чернявский с Мадатовым подбежали к вороному. Фома отвязал поводья, потянул лошадиную голову вниз, Валериан же взлетел на спину коню. Седло казалось неудобным после гусарского, но он помнил такие ещё с Арцаха...
— Вы его кулаком, ваше благородие, промеж глаз. И хлыстом бы туда, по брюху, туда подальше...
— Поводья, — оборвал он Чернявского.
Только пропустив между пальцев кожаные ремни, он упал на выгнувшуюся шею, зарылся лицом в жёсткую гриву и зашептал в большое, треугольное ухо странные слова, полупричитания-полупросьбы, которым учили его в горах конюхи дяди Джимшида...
— Ваше благородие! — Глаза Чернявского раскрылись почти на половину лица. — Да вы же и в самом деле...
— Наконь, вахмистр! Живо!
Только они вырвались на дорогу, мимо проскакала гусарская лошадь без всадника. Справа, где отбивался взвод Олейникова, опять затрещали выстрелы.
— Ваше благородие, Валериан Григорьевич! Вы втроём с пленным — к нашим. А я унтеру помогу. Даст Бог, может, и оторвёмся!..
Времени спорить не оставалось, Мадатов только кивнул согласно и повернул вороного. Тот ещё немного упрямился, но в общем шёл довольно послушно. На дороге Валериан ещё сдерживал нового Проба, но от опушки пустил его совершенно свободно. И только надвинул кивер поглубже на голову, чтоб не снесло ветром.
Гусарские полки: Александрийский, Ольвиопольский, Гродненский, уланский Чугуевский, несколько казачьих — уже стояли в линию, развернув фронт к лесу. Мадатов заскакал на холм, где спокойно ждал его Кульнев.
— Что, нашумели, гусары?
— Напоролись, ваше превосходительство. Виноват.
Кульнев посмотрел через плечо ротмистра:
— Пленный? Это неплохо. Хотя — что он нам сейчас успеет сказать. Подождём немного и сами увидим...
Валериан оглянулся. Гусары со связанным турком и заводной лошадью только начинали подъём от подошвы. На одной версте он обскакал их на полторы сотни саженей.
— У меня люди там остались в лесу прикрывать отход. Пленный успел сообщить, что идёт Гассан-бей и с ним четыре тысячи конных.
— Хорошо. Всё правильно сделал ротмистр. И первых вестовых нам прислал, и сам вернулся вовремя. А люди твои, Мадатов... Что же — на войне как на войне. Отправляйся к своим. Полковнику скажешь, что доложился.
Мадатов повернул к левому флангу, где издалека на зелёном фоне различил чёрные доломаны александрийцев.
— Ротмистр! — крикнул вслед ему Кульнев. — Конь уж больно хорош. Не по чину. Поменяешься с генералом?..
Валериан сделал вид, что не расслышал предложения, сделанного в частном порядке...
От сослуживцев отбиться было много труднее. Растолкав столпившихся офицеров, он подъехал к Ланскому. Командир тоже первым делом внимательно оглядел вороного: от тонких бабок до сухой, длинной морды:
— Да, ротмистр, этот — вынесет. Даже просить не буду — вижу, что не отдашь. А где Чернявский? Сменял вахмистра на коня?
Мадатов наскоро объяснил, что случилось в лесу. Ланской помрачнел:
— Может быть, ещё отобьются. Извини, Мадатов, ты, конечно, герой, но такой вахмистр...
— Двух ротмистров стоит, — спокойно закончил фразу Валериан.
— Ты сказал это! Не я.
Подскакал поручик, посланный Кульневым. Полковник выслушал сообщение и поворотился к своим офицерам:
— Господа, к эскадронам! Ждём.
Мадатов стал перед фронтом. На левом фланге, где обычно стоял взвод Олейникова, зиял уступ. Он приказал Бутовичу выдвинуть вперёд людей из второй шеренги.
За спиной, там, где пехота по-прежнему пробивалась к стенам Шумлы, гремела ожесточённая канонада. А здесь, под высоким палящим солнцем, казалось, можно услышать цикад, стрекочущих в высокой траве.
— Ваше благородие! — закричали вдруг справа. — Кажись, они, наши!
Но Мадатов уже и сам увидел десяток всадников в чёрных мундирах, выскочивших на опушке, куда левее места, где час назад заезжала его команда. Отчаянно работая поводьями, они гнали лошадей ещё дальше, ещё левее. А за ними из леса показались разноцветные халаты турецких наездников.
Ланской нашарил трубу, но прежде, чем он успел её поднять, Мадатов заговорил во весь голос:
— Девять вышло, четверо со мной, значит, человек шесть осталось в лесу. Впереди Олейников, сабли нет, наверное, ранен в руку или плечо. Замыкает Чернявский.
Ланской засмеялся довольно:
— Глаза у тебя, Мадатов. Мне бы такие зоркие вместо подзорной. А молодец, вахмистр, ведь спрячет людей в овраге.
