До самого вечера он гулял по городу, подходил к прилавкам, общался с людьми, смотрел представления, слушал песни бродячих музыкантов и подносил пожертвования в приюты и храмы, дойдя до Красного Замка лишь с заходом солнца. Несмотря на сильную усталость, он каким-то чудом выдержал долгий шумный пир с огромным количеством гостей. Под ночь Эйгон, казалось, совсем оглох и уже мало что понимал, но зато был счастлив.
Все прошло лучше, чем они могли предположить, и теперь он мог спокойно выдохнуть и дать себе расслабиться. Ноги понесли его в королевский солярий: там он держал бутыль с наливкой для особого случая, а сейчас как раз был именно тот момент, когда можно было сделать самому себе маленький подарок.
Найдя заветную емкость в ящике стола, Таргариен собирался уже пойти в покои и разделить выпивку с Арьей, но тихое постукивание в дверь жестоко сорвало его план отдыха. Сначала ему до жути хотелось рявкнуть, что он никого не принимает, но здравый рассудок победил, и Гриф вежливо позволил стучавшему войти.
Человеком, нарушившим его планы, оказался солдат-безупречный, известивший короля о просьбе магистра Иллирио об аудиенции. Эйгон немного удивился, но отказывать старику не стал. Мопатис вошел в комнату, опираясь на богато украшенную трость, но несмотря на это, весьма резво для своего веса и возраста преодолел расстояние от двери до Таргариена и крепко обнял его, расцеловав в обе щеки.
Слуга вышел, прикрыв за собой дверь, и Эйгон усадил магистра на кресло, сам сев на против. У него, в отличие от тетки, с Иллирио всегда были добрые отношения, и старик на пару с Варисом многое сделали для того, чтобы он смог занять трон своего деда, за что Гриф был очень благодарен и всячески пытался отплатить ему за это. Ничего определенного о цели такого позднего визита старик не сказал, зато говорил он долго и много, расхваливая церемонию, городской фестиваль, пир и самого Эйгона, сетуя на то, что Пауку не удалось к ним присоединиться на таком важном для них праздновании.
Таргариен слушал хвалебные речи магистра, поддакивая и наполняя его чашу драгоценной наливкой, а тот, явно уже пьяный, как-то разоткровенничался, выглядя так, будто бы скоро расплачется.
— …как же я за тебя рад, мальчик мой, — выдохнул он, стерев пот со лба шелковым платком. — Как жаль, что твоя бедная мать так и не увидит твоего триумфа, — Мопатис весь погрустнел, посмотрев на него блестящими маленькими глазками. — Милая моя девочка… судьба отняла ее у меня слишком скоро…
— У вас? — спросил Эйгон, недоуменно взглянув в покрасневшее лицо старика, но тот не обратил внимания на вопрос, продолжив бормотать себе под нос.
— Мы были так жестоки, отняв тебя у нее, — Гриф нахмурился, внимательно прислушавшись к невнятной речи мужчины. — Как она была неутешна! Плакала по тебе ночами, просила вернуть… а потом совсем ослабела, и ее унесла чума, — громко выдохнув, Иллирио часто заморгал. — Боги отняли ее у меня за тяжкий грех. Я отнял тебя у матери и сделал королем. Нам удалось то, что не смогли сделать ни Черный Дракон, ни Злой Клинок, ни Мейлис-Чудовище…
Эйгон застыл с полупустой бутылкой в руке, подняв голову и встретившись взглядами с торжествующим магистром. Утерев скупые слезы с полных щек, старик положил руку ему на плечо и по-отечески похлопал по спине.
— Я стар и скоро болезни сморят меня, и потому прошу тебя, Эйгон, пойми меня и попытайся простить, — больно сжав пальцы на его плече, магистр глубоко вздохнул. — Сын мой, — выдохнув, старик разрыдался, обняв его. — Сынок, пожалуйста… — рыдал он. — Прости меня!..
Он совершенно не представлял, когда воля вернулась к нему. Едва ли понимая смысл сказанных слов, он отшатнулся от магистра, брезгливо поморщившись. Прокашлявшись, мужчина с нарастающим раздражением посмотрел на вытирающего слезы старика и гневно поджал губы, с трудом удержав спокойный тон голоса.
— Что вы имеете ввиду?
Мопатис широко раскрыл поросячьи глазки, нервно улыбнувшись гнилой улыбкой, не приметив негодования в его тоне, и, исполненный радости, начал свой рассказ, казалось, совершенно не видя смену эмоций на лице Эйгона.
— Серра была против, но нам с твоим дядей удалось убедить ее. Коннигтон и Дейн, опустошенные гибелью Рейгара и падением династии, легко поверили в слова Вариса о чудесном спасении принца. Их даже не смутило то, что ты младше, чем должен быть, — на этом моменте Иллирио расхохотался. — Простаки…
Довольно долго он сидел, стараясь смотреть куда угодно, кроме грузной фигуры пентошийца, все продолжавшего говорить. Ему казалось, что старик никогда не заткнется, и он молчал, сильнее гневаясь с каждой уходящей минутой.
— Это правда? — резко кинул король, впившись свирепым взглядом в жирную тушу магистра.
— Полная, — кивнул Мопатис.
