— Есть события и даты, которые трудно пере дать словами. Я всегда восхищался, когда личные праздники совпадают с историческими или государственными. В связи с сегодняшней датой мне вспомнился сборник «Вехи», вышедший ещё в тысяча девятьсот девятом году и зафиксировавший главные болезни российской интеллигенции: безрелигиозность, безнациональность, безгосударственность. Носить крестик и вставлять в свою речь, часто не по делу, церковные слова — это ещё не значит быть религиозным человеком и верить в Бога. Сегодня нам так называемые интеллигенты вполне серьёзно предлагают вообще отменить историю России. Не вспоминать Куликовскую битву, освобождение Москвы от поляков. Они договорились до того, что без Америки мы бы проиграли Вторую мировую войну. Войны не начинаются, начинаются дожди или, как сегодня, снега и так далее. Войны — начинают конкретные люди, народы, государства. Вот я вижу рядом с собой прекрасную молодую женщину, пришедшую сюда в таком красивом восточном наряде. И имя у неё красивое, но заимствованное у наших западных соседей.
— Я войн не начинала, — засмеялась Селезнёва. — Я мирная женщина, а женщины всегда были против войн. И за мир во всём мире. Кстати, уточняю: не Вторую мировую, а Великую Отечественную. Этому я учу детей. И если вам угодно знать, то моё полное имя — Саяна. Но при крещении мне в честь преподобной Анны дали имя Аня.
— Яночка, — не обращая внимания на сделанную поправку, продолжил говорить депутат. — Если вы учите детей, то должны знать, что бывают ситуации, когда надо вскрыть нарыв. Это не проходит безболезненно. Вы, конечно, хорошо помните высказывание вождя мирового пролетариата, который, давая анализ проходящим в позапрошлом веке процессам, казал, что декабристы разбудили Герцена, Герцен создал «Колокол» и им разбудил Россию.
— Ну, допустим, первым колоколом, который вверг Россию в смуту, был угличский, — мягким грудным голосом проговорила Селезнёва. — В него ударили, когда был убит царевич Дмитрий.
— Вы правы, тот колокол был действительно бит плетьми и сослан к нам в Сибирь. Я же хочу сказать, что в своём прекрасном монгольском наряде вы разбудили во мне потомка Чингисхана. Сегодня нам, России как никогда нужна воля Чингисхана, потому что он выстрадал не какой-то там отстранённый марксизм, а жёсткую систему власти, идею сильного государства. России нужен диктатор, патриотический, жёсткий, но справедливый. Государственник. И мы, потомки Чингисхана, пришли сюда, чтобы очистить Белокаменную от засилья подлецов, холуев и лизоблюдов. Москва и москвичи избалованы, закормлены, в них исчезло чувство борьбы, у них вынут хребет.
Сидящий с депутатом спутник громко продекламировал:
— Почему вы так ненавидите москвичей и Москву? Зачем плюёте в колодец, из которого пьёте?! И если не любите Москву, то зачем с таким упорством и силою, во все лопатки, стремитесь сюда, — неожиданно с металлом в голосе воскликнула Селезнёва. — Катились бы к себе в горы, тайгу, обнимались бы там с медведями.
— Извините, уважаемая, что я наступил на вашу мозоль, — с редким самообладанием продолжил депутат. — Мы это делаем и, заметьте, будем делать, чтобы наполнить её свежей кровью. Кровью лесорубов, каторжан, казаков, старателей. Чтоб пробудить жажду обновления и сопротивления. Признаться, я не думал, что вы москвичка. А я-то, грешным делом, подумал, что вы дочь ламы. Или шамана. Что-то в вашем лице есть восточное, половецкое.
— Хорошо, что не подлецкое.
Разговор неожиданно залетел на такую высокую точку, что дальше ему оставалось либо оборваться, либо перейти в ту стадию, когда, закусив удила, каждый старался бы ударить побольнее, ставя невольных слушателей в неловкое положение. Но тут, с присущими ей тактом и самообладанием, между двумя субъектами спора встала Глазкова:
— Москва любит и принимает и сибиряков, и кавказцев, буддистов и мусульман. В ней есть место для всех. Но мы любим и ваши заповедные места. Моя дочь Маша мечтает побывать в ваших краях и сплавиться на лодках по Иркуту. Григорий Петрович так интересно и увлекательно рассказывал им на уроке о Байкале, что летом они всем классом собираются поехать в Саяны, на родину Чингисхана.
— Насколько мне известно, там, по преданиям, находится родина его матери, — заметил я. — Но места там действительно дикие и красивые.
Чтобы снять возникшее напряжение, мы поднялись на второй этаж, где была свободная комната и можно было попить кофе. На какую-то минуту мы остались наедине с Селезнёвой.
— А вам действительно идёт этот цвет, — неожиданно для себя брякнул я.
Комплимент получился прямолинейным, неуклюжим и неуместным.
— Вы что, тоже потомок чингизидов? — глянув на меня в упор своими раскосыми восточными глазами, спросила Селезнёва.
— Да, я его внук, Хубилай, — нашёлся я. — Прилетел сюда на воздушной колеснице.
