– Почему у вас все разговоры о деньгах?
– Потому что у нас их нет.
– У меня тоже, Уинстон, но разве я жалуюсь?
– Это потому, что ты постоянно жалуешься на систему. И почему это у тебя нет денег?
– Знаешь, сколько я получаю со своей школы? Тридцать тысяч в год. То еще богатство.
– Да, но у тебя в спальне в рамочке висит необналиченный чек на двадцать тысяч долларов, рядом с фотографиями тебя и детей.
– Это не считается. Это кровавые деньги – взятка от правительства США за молчание, чтобы я забыла про лагеря и не высовывалась, была правильной американкой. Я эту взятку не принимала. Реституционный чек для меня не деньги, а напоминание.
Фарик покачал головой.
– Вы китаянка. На вашем месте я бы обналичил чек и тут же вложился в акции на Гонконгской бирже.
– Я японка.
– Тогда «Никкэй».
– Я тоже получила реституционный чек, – тихо сказала Надин.
Фарик наклонил голову.
– Надин, не пори чушь. Ниггеры никогда не получали и никогда не получат реституции.
– Мое пособие очень похоже на то, что описывает мисс Номура. Но у меня в итоге получится больше денег.
– Смешно.
Обрадованная удачной шутке, Надин принялась болтать ручками Джорди, как рычагом насоса, и «накачала» слюнявых пузырей на губах ребенка.
– Борзый, а у твоего ребенка точно нет бешенства?
Полдень миновал, тени стали длиннее, и вместе с жарой спало напряжение. Соседские дети снова начали игру. Взрослые болтали, как посетители кинотеатра в ожидании следующего сеанса. Как ветераны, они знали, что затишье в суровом Восточном Гарлеме редко бывает долгим.
– Борз, а для коммерческого фильма у тебя какая идея?
– Да, зай, ты так и не сказал.
Улыбка осветила лицо Уинстона, словно фотовспышка. Он сделал вид, что вдевает в глаз монокль а-ля Отто Премингер.
– Представьте себе: «Капитан Хруст – кинофильм».
– Чего? Сухой завтрак? Сбрендил? – Надин повертела пальцем у виска.
– Голливуд переделал в кино все мульты – Флинтстоунов, Попая, Бэтмена, – но никто еще не снимал кино по героям сухих завтраков. А ведь рекламы популярны не меньше мультиков. Капитан Хруст бороздит Молочный океан со всякими приключениями и прочим. Это будет охренительно.
Не в силах противостоять энтузиазму Уинстона, все заулыбались такой привлекательной идее.
– Чтобы сделать кино годным для младшей аудитории, там будут Карлайл и остальные белые детишки-морячки.
Друзья окружили Уинстона, осыпая его вопросами:
– Кто будет играть Капитана?
– Денни де Вито.
– А кто там стоял на руле?
– Морской пес, дурилка. А еще там будет глупый слон по имени Смедли, который ищет хлопья со вкусом арахиса. А знаете, кто будет в роли второго плана?
– Кто?
– Невидимая, бля, птица Гу-Гу!
Компания визжала от хохота, вспомнив, как важны сухие завтраки для детского психического здоровья.
Инес скрестила руки на груди и смотрела на Уинстона и на его друзей, которые смеялись и хлопали себя по коленям. Их радость была так заразительна, что и она хотела присоединиться к ним, но возраст и психологическая дистанция не пускали. Словно Инес стояла, привязанная к столбу, а вокруг с криками и ужимками толпились туземцы.
Борзый утер слезы запястьем.
– Не надо так смотреть на меня, мисс Номура. Я знаю этот взгляд. «Если бы ты нашел выход своей энергии, обуздал свой разум, мог бы стать следующим Малкольмом Иксом». Помнишь, как ты послала мне в тюрьму Коран? Я не рассказывал, но я выменял его на журналы по астрономии, стыренные из библиотеки. Так что можешь забыть эту ерунду про «все необходимые средства».
Почти сорок лет назад Инес самой было двадцать с небольшим. Она бросила Вашингтонский университет и околачивалась в Нью-Йорке перед неминуемым возвращением к тягомотине родительской птичьей фермы под Олимпией. В начале шестидесятых для побега от несушек и бройлеров не было лучшего места, чем Манхэттен.
Каждое утро она поднималась на площадку обозрения Эмпайр-стейт-билдинг и скармливала пенни мощным телескопам, наводя резкость на битниковское далёко, на бибопную невидаль – и Нью-Джерси. Примерно за неделю до наступления весенней линьки она получила письмо от матери. На английском – на языке, который, как неоднократно хвасталась ее мать, ей преподавал личный педагог, Лайонел Бэрримор. Он проводил занятия в театре Риальто в Сиэтле. Сжатый телеграфный стиль письма не допускал разночтений. Приветствия в письме не было.
