Она не проводила уроки географии с точки зрения сандинистского активиста, голосом диктора Общественного радио: «
Несмотря на сопротивление наставлениям мисс Данливи, Уинстон вплотную подошел к рубежу в двести баллов – для правонарушителя вроде него эквивалент «Оксфордской мили» – и бросил школу. Когда мисс Данливи спросила о причинах, Уинстон ответил, что опасался, что может натворить, если завалит тест.
– Я знаю, что кого-то покалечу.
Еще он сказал, что боялся и успешной сдачи теста:
– Я знаю, что покалечу себя. Взорву свою жизнь.
Уинстон слышал приглушенные разговоры из комнаты для собраний.
– Мой отец уже здесь? – спросил он.
– Да. Ты останешься на его выступление?
– Да ну на хер – отцовские проблемы хуже, чем то, что вы нас заставляли читать. Только не говорите, что вы попались на эту шнягу про «Черные пантеры» с народом.
– Твой отец вдохновляет тысячи людей, вовлеченных в борьбу.
– Я знаю только, что от его чтения я буду бороться со сном. Первое, что папаша делает каждый раз – кладет перед собой часы, весь из себя серьезный. Словно то, что он будет говорить, очень важно. Типа «Революция может начаться в любой момент, нельзя терять ни минуты». А потом забывает про время и три часа читает херню. Белые могут вернуть обратно рабовладение, а этот ниггер все еще будет читать.
– Уинстон, тебе нужно вернуться в школу, это никогда не поздно.
– Но всегда слишком сложно.
Уинстон взял Джорди на руки, вошел в конференц-зал и притулился в углу. Никто не заметил его прихода, кроме Фарика, который безмолвно поприветствовал друга поднятием бровей и едва различимым кивком. Уинстоновский «народ» расселся вокруг дубового стола, словно группа бродвейских драматургов, обсуждающая последний акт его жизни. Инес оказалась у ближнего к нему конца. Справа от нее сели Иоланда, Фарик и Спенсер. Слева живой изгородью седеющих афропричесок выстроились отец Уинстона и его дружки из «Пантер»: Гасто, Давуд, Шугаршак и Дьюк. У каждого за ухом красовался стальной гребень для волос. На другом конце стола, перед пустым стулом, стоял телефон с громкой связью.
Спенсер гордился собой. На приготовления к собранию ушла целая неделя, но, собрав всех близких Уинстона, он совершил свою первую мицву и не собирался позволить грубой тактике Клиффорда Фошея испортить это чудо. Он был наслышан о репутации Клиффорда: даже среди «пантер» тот считался мастером запугивания, и кожаный пиджак с квадратными плечами и менонитская борода это только подчеркивали. Нетрудно было заметить, от кого Уинстон унаследовал свои быковатые манеры.
– Где этот чертов мальчишка? – спросил Клиффорд, не потрудившись даже посмотреть на дверь. Угрожающе скрипя кожаным рукавом, он схватил Спенсера за руку. – Который уже час?
Он задрал рукав Спенсера, не нашел часов и опустился обратно в свое кресло.
– Где твои часы, брат? Ты же помнишь, что сказал брат Малкольм: не доверяй человеку, который не носит часов.
Спенсер, не моргнув глазом, спросил в ответ:
– Где ваши часы, мистер Фошей?
– Ниггер, мои часы в портфеле, вместе с моими поэмами. Где им и место. И не гони волну, я знаю, кто ты такой. Ты тот хуев негр-раввин, которого белые вытаскивают на свет божий всякий раз, как им нужно мнение смирного черного.
– Точно-точно, с чего мы должны тебе доверять? – отозвался Шугаршак.
Оруженосцы Клиффорда расселись по местам, поглаживая бородки и заканчивая фразы друг друга.
– Вы понимаете, что имел в виду Мао, когда сказал, что…
– …в отношениях, которые должны существовать между народом и армией, народ следует сравнить…
– …с водой, а армию – с рыбой, которая в ней обитает?
Клиффорд поднял руку, требуя тишины.
