Иностранные языки, говоры и наречия туристов звенели в ушах Уинстона, как писк лесных комаров. Веселая толчея создавала иллюзию, что в городском хаосе далеко внизу он тоже иностранец. Порывы жаркого ветра дергали карту города, Уинстон с трудом удерживал ее под нужным углом. Вокруг него собралась группа туристов из Германии с гидом.
– Im Norden liegt Harlem, – сказал гид, привлекая рукой внимание туристов, – die Heimat des schwarzen Amerikas.
От немецкого языка у Уинстона засвербело в горле, но он отчетливо расслышал «Гарлем» и заинтересовался, о чем говорит гид. Он точно не говорил про
У Испанского Гарлема не было своего фольклора. У него не случилось своего Возрождения, лишь Бен Э. Кинг упомянул его в одноименной песне, отсюда родом только три относительно известных поэта (Вилли Пердомо, Пири Томас, Даг Фреш) и легендарный баскетболист Джо Хаммонд. Никакой гид не смог бы описать абсурдность повседневной жизни в районе. Как перевести на другой язык хаотичное утро Уинстона?
Восточно-гарлемская заря окрасила аквариум в цвет червонного золота. Красиво, подумал Уинстон. У меня получился тропический рай. Но быстро выяснилось, что его любимая пиранья, символ избирательной кампании, мертва и плавает на боку, а золотая рыбка и черепашка весело носятся вокруг ее трупа.
Настоящая, интересная жизнь протекала в Восточном Гарлеме, но у черного Гарлема, по-видимому, маркетинг и пиар были лучше. Его мистический ореол приносил прибыль не только туристическим гидам с рудиментарными знаниями о предмете. Прежде чем в район ворвалась цивилизация в виде туристических компаний с двухэтажными автобусами и пешими турами, свои услуги европейским зевакам предоставляли Уинстон и Фарик.
Они искали клиентов у автовокзала Портового управления. Слоняясь около стоянки такси, они дожидались, когда на горизонте появится парочка высоких бледных юнцов с типичными физиономиями наследников великой европейской цивилизации, с непременными вихрами, черными джинсами и рюкзаками за спиной. Услышав шуршание карты, Фарик давал залп своего футбольно-репортажного немецкого:
– Achtung, мудилы! – говорил он, ковыляя к юношам и ослепляя улыбкой «Добро пожаловать в Нью-Йорк» с блеском золотых зубов.
– Nicht scheißen! Nicht scheißen! Шучу, шучу.
– Sprechen Sie Deutsch? – недоверчиво осведомлялись туристы.
– Чуточку, – ответствовал Фарик. – Вот, смотрите: Bayern München gegen Kaiserslautern; zwei zu eins. Borussia Dortmund gegen Herta BSC; eins zu null.
Туристы делали шаг назад, не зная, как реагировать на такую аномалию: молодой американский инвалид, влюбленный в Fussball. Если на тротуаре валялся какой-нибудь мусор, Фарик с воплем «Klinsmann mit links – Tor!» загонял его между двух мусорных контейнеров ударом костыля – укол социал-демократическим убеждениям путешественников.
– Показать вам город? – предлагал Фарик. – Куда вы собираетесь? Что хотите увидеть? Думали об Алфабет-Сити или Ботаническом саде?
Упоминание «Ботанического сада» было сигналом Уинстону.
– Гарлем. Как насчет Гарлема? – говорил он безжизненным голосом, почти не слышным в шуме Девятой авеню.
Это была его единственная фраза во всем сценарии. Когда Уинстон пытался заставить Фарика дать ему в этой афере роль побольше, тот объяснял, почему эта фраза подходит именно ему: «Ты большой, черный и страшный. Ты идеальное воплощение их представлений о Гарлеме».
– Да, отличная идея, Борз. Как насчет Гарлема? Не хотите его посмотреть?
При упоминании волшебного слова европейские путники начинали беспокоиться, как балованные дети, которых пытаются взять «на слабо». Вскоре туристы с облегчением покупали фальшивые билеты на сборный концерт «Мотауна» в «Аполло». Багаж особо доверчивых Фарик просил Уинстона загрузить в такси, сам спрашивал, в какой гостинице они остановились, и передавал информацию водителю.
– Так, значит, доехать до Верхнего Вест-Сайда – двадцать пять долларов. Заплатите мне, и водитель довезет вас, куда скажете.
Со временем афера перестала работать. Европутешественники стали умнее. Посмотрят на левые билеты и сразу:
– Но Джеймс Браун никогда не записывался для «Мотауна».
Немецкий гид несколько раз пнул и стукнул телескоп. Наконец он отстал от прибора, в последний раз шлепнув по нему основанием ладони.
– Eine scheiß Optik.
Взгляд Борзого переключался между далекими крышами его района и красным контуром на карте: Инес нанесла на бумагу рваные границы его ничем не примечательного Восьмого избирательного округа. Пока немцы глазели на огни Таймс-сквер, его мозг дополнял картину деталями, невидимыми с высоты в восемьдесят шесть этажей и расстояния в три мили. Никто не знал район и его избирателей лучше него. Восточная граница разрезала Ист-Ривер между 96-й и 129-й стрит, и Уинстон был уверен, что где-то у бетонных берегов реки, может, рядом с пешеходным мостом на 103-й стрит, возится с удочкой и лесками безумная старуха Сиддхарта Дженкинс.
