Сил у неё пока недостаточно для длинных перелётов, поэтому летучая мышь опускается кому-нибудь на голову, когда устаёт.
— На поиски жуков!
Во время пути я заставляю камень, размером с мою голову, парить над вытянутой рукой. Голубая жемчужина может подчинять любые окружающие предметы и заставлять их двигаться, следуя моим приказам. Но чем меньше объект, тем хуже он контролируется: метательный нож получается удерживать в воздухе с большим трудом. Объект ещё меньше просто улетает в случайном направлении.
— Как думаешь, обрадуется нам Дверон или нет? — спрашивает Хоб.
— Вряд ли, — говорю. — Но что ему остаётся? Он будет делать то, что мы ему прикажем.
Приближаемся к Фаргару.
Идём за подкреплением в грядущей битве.
Будем сражаться плечом к плечу с людьми, которые нас ненавидят.
Но ненависть это одно, а удар в спину — другое. Они сражались вместе с нами у Гуменда: не бросили, не сбежали, не повернули оружие в нашу сторону. Войско Фаргара сделало всё в точности, чего мы от них ожидали, поэтому подозрения в предательстве сильно приуменьшились. Мы им даже чуть-чуть доверяем.
Перед тем, как подойти к деревне, наш строй меняется из походного в боевой. Двигаемся вперёд, выстроившись в четыре шеренги. Местные жители, завидев нас, разбегаются по домам. В считанные минуты Фаргар пустеет, словно и не было никого на улицах.
— Эй, ты! — кричу.
Из-за угла крайнего дома выглядывает маленькая светловолосая девочка. Смотрит на нас с любопытством и совсем не собирается уходить.
— Приведи сюда Дверона, ладно?
Девочка продолжает смотреть.
— Чего стоишь? — спрашиваю. — А-ну пошла! Кыш!
Она тут же исчезает и вскоре на краю деревни появляется Дверон. Двигается к нам, мрачный и насупившийся. С тех пор, как мы выиграли в битве и объявили всех жителей Фаргара рабами, всё местное население одолевают подобные настроения: неприятно чувствовать потерю свободы, осознавать себя рабом. Это слово мы используем, поскольку оно самое понятное для людей. Фактически, мы никого не стали обращать в рабство, а лишь навязали свою власть.
Я называю Дверона своим рабом, но он скорее вассал. Человек, который должен во всём подчиняться сюзерену — Дарграгу, Сарготу и мне.
Но Дверон по-прежнему воспринимает себя как свободного и ведёт себя так, будто происходящее — нелепица, которая пройдёт сама собой. Не хочет видеть во мне вышестоящего и подчиняется только потому, что я прихожу с армией.
— Как он меня бесит, — произносит Хоб. — Мы пощадили его жалкую жизнь, а он ещё и недоволен. Будь я на твоём месте, Гарн, заставил бы его выбегать к нам на полусогнутых, припадать к земле и пресмыкаться. Это именно то, что следовало сделать со всеми этими уродами.
— Я человек взрослый, — говорю. — И не обязываю всех вокруг любить меня. До тех пор, пока он ведёт себя правильно, всё идёт как надо.
Дверон приближается неторопливо, будто надеется, что мы его не дождёмся и повернём обратно, откуда пришли. Кажется, он стал даже более хмурым, чем в прошлый наш визит. Зарос, совсем перестал мыться, единственный глаз заплыл, словно кто-то совсем недавно надавал ему по морде. К тому же напился.
— В прошлый раз, — говорит. — Вы хотя бы пришли ко мне в дом, а не вызывали к себе, как прислугу.
— Ты пьян, — говорю.
От мужчины разит на несколько метров, стоять рядом невозможно. Любое насекомое, которое захочет на него приземлиться — подохнет от нестерпимой вони.
— Простите, совсем забыл, что Дарграг теперь запрещает нам пить.
— Никто тебе ничего не запрещает, — говорю. — Просто я недоволен, что староста соседней деревни выглядит вот так.
— Правда? — спрашивает. — Так привыкай. Это мой новый образ.
Отхожу от своих соплеменников и подхожу к Дверону очень близко, чтобы никто не услышал наш разговор.
— Мне очень жаль, что твоя жена погибла, — говорю. — Поверь мне, я знаю, каково это.
Я всю жизнь был в браке, и жены не стало, когда мне исполнился шестьдесят один год. Мы несколько месяцев боролись с раком желудка и победили: наступила ремиссия, целый год мы радовались каждому дню, жили как счастливейшие люди на свете, а потом он вернулся. Два дня меня не пускали в палату, сидел дома и не мог уснуть. На третий день мне позвонил незнакомый номер… Я смотрел в телефон и не мог ответить. Заранее знал, что скажут.
Лишь здесь, в этом мире, у меня получилось отойти от полученного удара. Этот мир меня исцелил и я неимоверно благодарен ему за это.
— Горькое чувство утраты, — говорю. — Но оно пройдёт, нужно лишь время.
— Знаешь что? — шипит Дверон. — Иди в задницу. Ты ничего не знаешь, ты — лишь жалкий сопляк, что возомнил себя умнее всех.
— Дверон. Ты мне не поверишь, но я на самом деле намного старше и мудрее тебя. И если я говорю, что однажды тебе станет лучше, то можешь смело идти в банк и ставить на это свой дом, потому что это действительно произойдёт. Однажды ты проснёшься, посмотришь на солнце за окном, и решишь, что сегодня будет чертовски хороший денёк. И тогда ты вспомнишь меня и подумаешь, что этот жалкий сопляк был прав.
