Там он оставил машину на попечение одного из работников гостиницы, заплатив ему щедрые чаевые за то, чтобы тот поставил машину в надежное и удобное место, а на самом деле надеясь, что таким образом этот человек лучше запомнит его. Потом он прошел через прохладный тихий холл, обставленный изящной мебелью, вышел на улицу и перекусил там в открытом кафетерии с нависающими над головой ветвями деревьев, в которых неумолчно чирикали воробьи. И там он тоже оставил приличные чаевые и несколько минут поболтал с официанткой, отпуская шуточки в адрес членов конгресса и лоббистов - их женской половины.
Спустя минут сорок он вернулся в гостиницу, миновал холл, поднялся наверх и по телефону-автомату заказал такси. Через десять минут такси подъехало к парадной двери магазина мужской одежды, находящегося в трех кварталах от гостиницы, и Яшида, уже стоявший там наготове, сел в него. Он уже успел незаметно выйти из гостиницы через служебный вход. Шофера он попросил высадить его на развороченной Седьмой улице в китайском квартале, там он вышел и, дождавшись, пока такси не скроется из виду, повернулся и направился на Эйч-стрит, узенькую улочку, сплошь заставленную с обеих сторон китайскими жаровнями, лотками и палатками, где прямо на улице готовили пищу.
Позади ресторана "Феникс Чайнатаун" - этого популярного места встреч - его поджидала Марион Старр Сент-Джеймс. Пройдя по виниловой дорожке, настеленной прямо на тротуаре, он вошел в кабинку, где она сидела, уплетая поджаренные кусочки свинины. Она предложила ему присоединиться, но он вежливо отказался. В это время дни народу в ресторане почти не было, весь обслуживающий персонал сидел на другом его конце и завтракал. Никто не обратил на них никакого внимания.
- Ну как я его настропалила? - поинтересовалась она.
- Великолепно. Он теперь вовсю принюхивается к клинике "Грин бранчес".
Марион мягко улыбнулась:
- Я же говорила тебе, дорогой, что обтяпаю все в лучшем виде.
- Да, должен признаться, что я все же немного сомневался. Трудновато было натравить его на отца: Хэм вбил себе в башку, что он единственный послушный ребенок в семье.
- Ребячья любовь к отцу - штука довольно противная.
- Такая любовь настолько глубоко проникает в душу, что зачастую принимает уродливые формы, - заметил Яшида. - Я, к примеру, никогда не знал своего отца, зато люблю твоего.
- Даже больше, чем я? - рассмеялась Марион. - Он мог, когда хотел, становиться отъявленным негодяем и придумывал такие садистские штучки, до которых не додумался бы в своих книжках и сам маркиз де Сад.
- А может, благодаря этому он и сделал из тебя такую, какая ты есть.
- Мой папаша целиком и полностью согласился бы с тобой, не сомневаюсь в этом.
- Я бы не обвинял его, - защищал Яшида отца Марион. - У торговцев оружием масса времени, и они выдумывают всякие изощренные истязания от безделья во время тягучих ночных бдений, когда везут оружие в пункт назначения или на обратном пути.
Он смотрел, как она ловко орудовала китайскими палочками для еды, отправляя с их помощью в рот мелко нарубленные кусочки поджаренной свинины с белой фарфоровой тарелочки, и удивился, что она ест почти как природная китаянка или японка. Он также втайне восхищался ею за то, что у нее хватило духу и сметки превратить доставшуюся в наследство от отца крохотную и ненадежную подпольную фирмочку по торговле оружием в крупную многонациональную корпорацию.
- Думаешь, не знаю, почему ты любишь моего отца, дорогой? - заметила Марион. - Да потому, что он взялся за торговлю оружием вовсе не из-за денег. Он стал поставлять оружие своему ирландскому приятелю, брата которого забили насмерть английские солдаты в Белфасте, и делал свое дело просто из принципа. Он презирал также имперские замашки и был твердо уверен, что все экономические неурядицы, обрушившиеся на Великобританию, вызваны как раз приверженностью к такому мышлению. "Римляне не смогли воплотить в жизнь эту идею, - обычно говорил он, - а они, черт побери, были намного умнее нас. Помяни мои слова, дочка! Они относятся и к Восточному блоку - это же, по сути дела, тоже империя, хоть и не называется так, и она неминуемо рухнет и погребет под своими обломками и Россию".
Марион покончила с мясным блюдом и, запив его черным китайским чаем, добавила:
- У папаши, голова варила просто блестяще.
- И все же ты не можешь пересилить себя и перестать его ненавидеть, - обобщил Яшида. - Такое раздвоение мне очень нравится.
- Еще бы, дорогой мой! Ну а теперь скажи, что ты думаешь насчет отца и сына.
- Торнберг переорал Хэма, - начал Яшида. - Потому что знает, что по закону может размазать его по стенке, как клопа. Хэму он не верит ни на цент. - Яшида улыбнулся. - Он все еще считает себя неуязвимым. - Улыбка его расплылась до ушей. - До него все никак не дойдет, что если кто-то его и приложит, так это собственный сынок.
Марион улыбнулась тоже и заметила:
