— Сам понимаешь, какая жизнь… А обратно хода нету — документ фальшивый, из армии дезертир, антисоветских листовок печатник: брат Мирон сам по своему заранее все обдумал, судьбу Генкину решил… Только одного не учли мы — рассудка человеческого. Хоронился Генка при фонаре, без света дневного, хоронился, потом замолчал, работать перестал. День молчал, два, три — что, думаем, такое? Неделю молчит, тут уж дело ясное. Вот беда-то! Посовещались мы, ночью его из типографии тихонечко вывели, в машину посадили, сюда привезли. Стемнеет — к психбольнице поедем, у дверей оставим. Нельзя иначе, не век же его держать… Тем более — никого у Генки нету, отец помер. Так что за паспорт тебе бояться нечего. Надежный. Из психбольницы Генке теперь не выйти.
Саша невольно представил молодого, полного сил и здоровья человека… Неужели богу нужны такие жертвы?.. Хотелось прогнать горькое чувство, подумал привычными словами: «Мученик за веру».
Тоскливо сказал:
— Эх, наделали вы дел! Живого человека загубили.
Крыжов вздохнул.
— Разве я не понимаю! Все понимаю. Так кто знать мог, что он, Генка то есть, слабаком таким окажется.
«Пионер» не выдержал, гневно глянул на собеседника.
— Надо было знать! Все знать, все предусмотреть. Ты что делаешь, ты врагам нашим козырь в руки даешь: вот, мол, какие — душегубы. Человека не вернешь!
— Так случайно вышло! Не хотели! Да и причем мы? Приказано типографию наладить? Приказано. Работать в ней должен кто-то? Должен. Не Генка, так другой пошел бы…
«Слуга» говорил правду. Он только выполнял распоряжение свыше.
Калмыков замолчал, опустил голову.
По своему поняв его молчание, Крыжов сказал:
— Думаешь, опасно его здесь держать? Конечно, лучше бы куда подальше, только нет места такого — надежного. А ежели кто лишний заявится, разговор таков: кто я? Пастырь, духовный утешитель. Могли ко мне душой хворого привести? Могли. Бывает такое… Вот и весь сказ — что брат Генка, что Люба, одинаково за помощью ко мне…
— Какая Люба? — вздрогнул Саша. Неужели в этом доме есть еще…
Крыжов ухмыльнулся, — он и думать забыл о загубленной судьбе Генки.
— Вот другой тебе секрет выдал. Сперва утаить хотел, потом думаю: ведь узнаешь, парень дошлый, от тебя ничего не скроется, далеко пойдешь…
Добавил с мрачным юмором:
— Ежели, как говорится, милиционер не остановит.
Калмыков ответил просто, без всякой рисовки:
— За веру пострадать готов… Ну, так что же за Люба?
Крыжов понял, что «пионер» действительно не тревожится за свое будущее. «Рисковый парень, — уважительно подумал Крыжов. — С таким не пропадешь, рисковым всегда везет. Делать дела можно. Правильно будет, что ему про Любу расскажу… И без меня в субботу увидел бы сам, смекнул…»
— Затеял я дело одно, — таинственно сказал Крыжов, глядя в упор безглазыми глазами-копейками. — Ба-а-ль-шое дело может выйти, жирный интерес нам с него получится.
Крыжов встал, пригласил жестом следовать за собой, как бы отталкивая Сашу. Сперва походка «слуги» была неровной, но с каждым шагом становилась тверже, будто он по желанию прогонял хмель. Сказывалась не сила воли, а давняя привычка: Крыжов почти всегда находился «под градусом», и Калмыков даже не заметил, в каком состоянии «брат».
Из прихожей прошли в тесный коридорчик — в темноте Калмыков больно ударился коленом о какую-то кадку. Оттуда попали в закуток, тоже заставленный всяким барахлом, и очутились перед плотно прикрытой дверью. Крыжов постучал.
— Войдите! — раздался негромкий очень чистый голос.
Крыжов, за ним Саша вошли в комнату — белую, приятную. Форточка была открыта, с улицы тянуло прохладой.
— Здравствуйте, — сказал тот же голос.
Возле окна, на белой кровати, укрытая по грудь легким одеялом полулежала, полусидела, откинувшись на огромную подушку, девушка лет восемнадцати. Глянув на ее лицо, Саша почувствовал странное волнение, какого не было с ним еще никогда в жизни. Показалось, что он давным-давно знает это лицо в пушистой рамке светлых волос, что он и раньше видел дерзкие темные брови вразлет над голубыми глазами, задорно вздернутый нос, пухлые губы, сейчас бледные, как после недавней болезни. Бледными были и щеки ее, в низком вырезе рубашки Саша увидел выпирающие худые ключицы.
— Здравствуй, голубица моя, — сказал Крыжов отвратительно-елейным тоном. — Здравствуй, услада. Как-то себя чувствуешь?
— Хорошо, родной, очень хорошо! — весело ответила девушка. Блестящие глаза ее свидетельствовали, что говорит она чистую правду. — Позволь встать мне, прошу тебя. — Она сделала забавно-умоляющую гримаску. — Позволь, а!
— Рано, услада, рано, не настал час. Когда наступит, скажу тебе «иди!» и ты пойдешь. Куда хочешь пойдешь.
— Правда? Какое счастье! Я верю — пойду и буду, как все.
У нее даже щеки от волнения порозовели.
— Вот так, — сказал Крыжов. — А сейчас потерпи, услада. Терпи, бога для.
— Потерплю, потерплю. Столько лет терпела, недолго осталось… Ах, скорее бы!.. Скорее!