Советуя, не знал, что покоя-то Любе и нет. Крыжов все время направлял к ней многочисленных посетительниц — «поговорить с исцеленной»; они как можно шире рекламировали ее «выздоровление». Выжившие из ума старушки, обманутые или просто скудные разумом, откровенные мошенницы круглый день толклись возле Любиной кровати, ахали, охали, прославляли святость Крыжова. Подобная обстановка не могла не действовать на впечатлительную девушку. Мистически-восторженное настроение завладевало ею. Она теряла сон, аппетит и… здоровье, хотя внешне казалось, что чувствует она себя хорошо — сказывался нервный подъем.
С Сашей каждый раз Люба становилась спокойнее.
Одинокая, окруженная людьми чужими и неприятными, — хотя сама себя она старалась убедить в обратном, — Люба с первого же знакомства потянулась к молодому сектанту, который был так отзывчив, разговаривал с нею ласково, по-дружески, без унизительного сочувствия. Люба выросла в обычной советской обстановке и до болезни своей никогда даже не слышала о иеговистах, никогда не задумывалась о боге. И теперь, несмотря на все старания свои привыкнуть к новым мыслям, новым взглядам, новому обществу, она, может быть, не давая себе в том отчета, чувствовала дикость своего положения, убожество тех, кто окружал ее. Но сознаться себе в этом — значило, оставить надежду на выздоровление. С мыслью о боге была связана мысль о здоровье, отвергнуть ее Люба страшилась. «Гена Карпенко» был для нее дорог тем, что в нем она увидела ту же надежду, которой жила сама. Он резко отличался от окружения Любы, а верил, как все «свидетели Иеговы» Конечно, сказался в отношении к новому знакомому и болезненный характер девушки — неуравновешенный, ущербленный недугом. Люба не могла не выделить Калмыкова среди остальных членов секты и — выделила.
В его присутствии речь ее делалась ровнее, прекращалось лихорадочно-восторженное состояние.
Стоило Саше уйти, являлась очередная сектантка-истеричка и на девушку опять наваливалась религиозная одурь…
Наконец, Крыжов решил, что Люба достаточно подготовлена к поступку, который окончательно свяжет ее с сектой. Любу должны «крестить». После «крещения» она уже не будет принадлежать себе.
Вместе с Любой должны были «крестить» и рабочего Федора Елизаровича Прасола, которого Крыжов и Макруша знали давно. Место для церемонии выбрали далеко за городом, на пустынном морском берегу. Буцан заранее подыскал укромную бухточку, укрытую со всех сторон скалами…
Буцан и прервал сегодняшнюю невеселую беседу Любы с Сашей. Просунув голову в дверь, сказал, что пора ехать.
Перед самым отъездом произошла непредвиденная задержка, которая чуть не сорвала все планы.
Любу и с ней Евстигнеюшку «слуга килки» собрался без хлопот довезти до места на своей машине. Макруша, Буцан, Саша, Прасол должны выйти из дома чуть позже, затем взять такси.
Когда машина Крыжова уже стояла у крыльца и пассажирки, выйдя из дома, заняли свои места в автомобиле, на улице показалась пара. Мужчина лет за сорок — высокого роста, худой, в скромном сером костюме. Женщина чуть моложе, одета без претензии на моду, губы слегка подкрашены, в глазах странно соединяются суровость и добродушие.
Первым заметил их из окна дома Макруша. Обернулся, тоном приказа бросил Саше и Прасолу:
— Не выходите. Посмотрим, кто такие сюда идут.
Калмыков и Макруша стали у окна — сбоку. Макруша приоткрыл форточку — теперь весь разговор перед домом отчетливо слышен в комнате.
— Здесь, — сказал мужчина, подойдя со своей спутницей к особняку Крыжова. — Загородная, тридцать восемь.
Достал записную книжку, раскрыл и прочел:
— Да, тридцать восемь.
Крыжов, который хлопотал возле автомобиля, прекратил свое занятие и уставился на пришельцев. Руки держал за спиной, и Саша видел, как нервно переплетаются его пальцы.
— Здравствуйте, кто здесь хозяин? — Мужчина посмотрел на Крыжова, потом перевел взгляд внутрь автомобиля, где виднелись непонятные силуэты в скрывающих фигуру одеждах, надвинутых на лоб темных платках.
— Ну, я хозяин, — после паузы ответил Крыжов не особенно вежливо, но и не совсем грубо.
— У вас находится Любовь Кравченко? — задал новый вопрос мужчина.
Крыжов опять ответил не сразу. Смерил их медленным взглядом с ног до головы, подумал-подумал и спросил:
— А вы, я извиняюсь, кто такие будете?
— Я инженер Маринюк, работал с отцом Любы Кравченко. А это, — показал на спутницу, — врач Васильковская.
— Чего ж вам тут надобно?
— Люба Кравченко не кончила курс лечения, вы ее забрали из клиники…
— Насчет «забрали» полегче, гражданин. Никого мы не забирали…
Васильковская тронула Маринюка за рукав, жестом попросив умолкнуть. Заговорила сама:
— Я лечила Любу…
Крыжов убрал руки из-за спины, уперся ими в бока. Он все больше успокаивался и одновременно обретал наглость.
— За заботу о Любе спасибочко вам, доктор, — «богоспасаемым» голоском начал иеговист. — Только не стоит больше утруждаться, теперь духовный врач ее пользует, к благу направляет…
— Духовные врачи не при чем, — строго оборвала Васильковская. — Девушке необходимо систематическое…