— Где начальница? — по-немецки спросил Приходько.
— Какая начальница?
— Приюта.
— Какого приюта?
— Этого.
— Здесь нет никакого приюта.
— Что?! — Шрам на щеке Приходько начал розоветь.
— Я не знаю никакого приюта, — тупо повторил неизвестный. — Это дом господина фон Экка. Господин фон Экк арестован, находится в тюрьме, а я…
Приходько оттолкнул его, вошел в вестибюль. Как вчера, здесь было тихо, холодно, пахло дезинфекцией и вошебойным порошком. Приходько дернул дверь в коридор, она отворилась. Пошел по коридору в столовую. Гулко отдавались шаги. Глоговски следовал за ним. Немец, бормоча о самоуправстве, угрожая жаловаться, плелся сзади.
Вот и зал. В нем все осталось по-прежнему — длинный стол, унылые стены, высокий потолок. Но и здесь не было никого.
Офицеры и единственный обитатель брошенного приюта обошли все помещение от чердака до подвала. В подвале обнаружили темную с прочной дверью камору, на полу которой валялась куча тряпья и соломы, несомненно, карцер для детей. Кроме длинного стола в зале, вся мебель исчезла, комнаты были тщательно подметены.
Наконец, вернулись обратно в вестибюль.
— Незаконный обыск! — громко сказал неизвестный, уставившись оловянными глазами на Приходько. — Я буду жаловаться.
Казалось, из шрама на лице Приходько сейчас брызнет кровь. Невольно, сам того не замечая, майор потянулся к пистолету.
Немец побледнел. Еще минута и он бросится наутек.
Приходько перевел дух. Прошло несколько долгих, очень долгих секунд. Пальцы майора барабанили по кобуре.
— Вообще-то мы действуем не особенно законно, — сказал Глоговски, до сих пор не проронивший ни слова.
Приходько круто повернулся к нему.
— Сублейтенант! Я требую ареста этого человека!
— Ареста? — спокойно переспросил Глоговски.
— Да! И немедленного!
— Во-первых, я не полицейский, — так же спокойно ответил американец.
— Вы представитель армии, оккупирующей эту зону.
— Во-вторых, — продолжал Глоговски, пропустив замечание Приходько мимо ушей, — за что его арестовывать?
— Он знает, где находятся советские дети, увезенные отсюда ночью.
— Гм, — задумчиво посмотрел в потолок Глоговски. — А были ли здесь вообще дети? Я не нахожу никаких следов приюта, о котором вы рассказывали.
— Ну, знаете, сублейтенант, — взорвался Приходько, — это уже слишком! В конце концов посещал приют я не один, а вместе с Клайдом, который носит такой же мундир, как вы.
Глоговски пожал плечами. Сказал с философским видом:
— Может быть, старина Клайд сидит сейчас в кафе и поглядывает на парижанок, может, находится еще дальше от нас. Утверждаю одно: вряд ли он думает о всяких там приютах и вообще о вчерашнем дне.
— Так, — сказал майор. — Состряпано здорово.
— Напрасно вы принимаете все близко к сердцу, майор, — прежним философским тоном начал Глоговски.
Приходько не дал ему договорить. Подошел вплотную, спросил, глядя прямо в глаза:
— У вас дети есть?
— Е-есть. — Голос сублейтенанта испуганно дрогнул.
— Где они?
— В Штатах.
— До́ма?
— До́ма.
— А у меня сын и жена пропали без вести. И у тысяч таких, как я, пропали. Вы это поняли?!
— По… понял.
— Ничего вы не поняли! Эх вы…
Презрение, ясно прозвучавшее в его словах, задело Глоговски. Но сублейтенант постарался скрыть свое чувство, чтобы не взбесить еще больше этого бешеного майора. Глоговски сказал примирительно:
— Жизнь есть жизнь, бывают в ней удачи, бывают и огорчения. Во всяком случае обещаю, что об этой темной истории доложу полковнику…
— Доложите! И пусть не думает, что достиг успеха, — перебил Приходько.
«Брат» Кирилл Сокольский принял Сашу Калмыкова неофициально в одной из дальних комнат здания, занятого иеговистским «отделом».
Бывший белогвардеец, человек, мягко говоря, с бурным прошлым, ныне видный сектантский деятель, долго смотрел на юношу, который скромно остановился у порога. Глаза «брата» были пристальные, глубоко посаженные, окруженные сетью розовых старческих жилок. Склерозные румянцы выступали на щеках, подозрительные фиолетовые оттенки играли на носу. Однако в посадке головы, уверенных движениях не было ничего старческого.
— Подойди поближе, брат мой, — после долгой паузы сказал Сокольский привычно властным тоном. Голос его тоже не свидетельствовал о старости — металлический, четкий. — Я слышал о тебе… Сегодня ты отправляешься в мир, начинаешь самостоятельную жизнь. Она будет трудной, может, даже опасной.
— Да, брат Сокольский.
— Молодость, — помолчав минуту, снова заговорил сектантский «пастырь». — Молодость и открытый мир… У тебя много сил, их ты должен отдать богу. Только так жизнь твоя не пройдет даром.
— Я знаю.