Долгие годы Саше и другим детям, вместе с ним попавшим в беду, внушали, что у них нет родины, нет любимых, близких, никто не помнит о них и никому они не нужны. Конечно, их теперь не пичкали нелепыми россказнями о том, что в России всегда ночь и жители носят лапти. Нет! С каждым годом ложь становилась тоньше и правдоподобнее. Это не мешало ей оставаться ложью — последовательной, постоянной, методичной. Обмануть детей нетрудно; в конце концов сироты войны поверили, что родная страна забыла их, возвращение домой грозит тюрьмой и ссылкой. Думая о будущем, они не знали его.
Но будущее их оказалось предопределенным.
Когда Саша подрос, его из приюта перевели в «Колледж свободы».
Странный это был колледж… В уединенной горной местности, скрытый от посторонних глаз высокой каменной стеной, чьи единственные узкие и глухие ворота напоминали вход в хорошо охраняемую крепость. На стене была изгородь из колючей проволоки высотой в полтора человеческих роста. Она тянулась через лес, овраги, речонку, луга, очертив замкнутый круг площадью в двадцать-тридцать квадратных километров. Старый мрачный дом — здание колледжа — находился в центре круга. Здесь, почти не общаясь между собой, жили юноши многих национальностей: чехи, венгры, словаки, румыны, болгары, русские, украинцы, белорусы. Точное количество воспитанников знали немногие. Вообще колледж покрывала сугубая тайна. Посетителей здесь не бывало, даже продукты привозили ночью, когда спали все, кроме эконома и двух его помощников. Только после окончания колледжа воспитанники покидали предел, огражденный колючей проволокой. Исключений из правила не делалось ни для кого.
День начинался короткой молитвой, за которой следовала физзарядка. Зимой к занятиям приступали до рассвета. С каждым годом учение становилось сложнее. Постепенно знакомились с радиоделом, фотографией, а потом и микрофотографией, ремеслом шифровальщика. Учились водить мотоцикл, автомашину, моторную лодку. На старших курсах «Колледж свободы» уже ничем не напоминал обычное учебное заведение. Дюжий, длиннорукий, одноглазый, с татуировкой на спине и правой ляжке, синьор Борелли тренировал молодых людей в плавании с аквалангом, боксе, умении владеть ножом; их учили прыгать с парашютом, стрелять в цель днем, ночью — на звук, незаметно подкрадываться, бесследно исчезать. Венцом «учения» была, как называли здесь, «большая игра». Воспитанников по одному, по двое выбрасывали на парашюте ночью, в незнакомой местности, без оружия, спичек, еды. Скитаясь, подобно диким зверям, как звери избегая селений и людных дорог, они должны были сами добывать себе корм, выйти в определенное место, выполнить определенную задачу и, никем не замеченные, возвратиться к своему начальнику. Выдержавшие «большую игру» навсегда покидали колледж. О судьбе их не говорилось. Ходили слухи, что большинство поступало в «зеленые береты» — диверсионно-подрывные подразделения армии США, специально обученные бандитским действиям в тылу противника… Так, наверно, и было в действительности…
Однако Сашу Калмыкова ждало другое.
Как часто бывает в зыбкой жизни, решил случай.
Или не случайно инструктор-шифровальщик «Джон» интересовался чтением воспитанников колледжа?..
«Джон» меньше всего походил на англосакса: широкоскулое лицо, «кирпатый», как говорят на Украине, нос, узкие темные глаза, коренастый, ширококостый. Почти без акцента изъяснялся по-английски и по-немецки, совершенно свободно — на русском языке. О себе не говорил. Последнее, как и английское имя явного славянина, никого не удивляло: все в колледже жили под кличками, все имели причины скрывать свое прошлое. Традиция, заведенная в гитлеровские годы «генералом от шпионажа» Рейнгардом Геленом, чьи добровольцы-эсесовцы, вступая в разведывательную роту, получали новое имя и фамилию, пережила крах гитлеризма.
«Джон» приметил Калмыкова, сразу разгадал в нем человека одинокого, малообщительного, погруженного в свои мысли. Иногда «Джон» видел Сашу за книгой. Как-то, улучив удобный момент, инструктор поинтересовался:
— Ты много читаешь, парень?
Саша смутился. Чтение среди воспитанников колледжа не относилось к числу популярных занятий. Если кто и читал, то «комиксы» или «романы» Микки Спилейна о сыщиках, гангстерах, «коммунистических агентах».
— Да, читаю.
— Погоди. — Легким движением руки «Джон» остановил молодого человека, который хотел уйти. — Погоди. И тебе нравится?
— Не всегда, — по-прежнему неуверенно ответил Саша, не зная, к чему клонится разговор. — Я многого не понимаю в книгах.
— Хочешь, я тебе помогу? Надо заботиться о своей душе, в наше время слишком многие молодые люди о ней забывают. Если ты прийдешь к богу, тебе будет легче жить.
Саша чувствовал непонятное волнение. С ним никогда не разговаривали так ласково, проникновенно. Спросил с запинкой:
— А вы… верите? — и застыдился. Вопрос показался неделикатным. Ведь между воспитанником колледжа и инструктором нет ничего общего, с Сашиной стороны невежливо спрашивать о столь интимных вещах.
«Джон» не обиделся. Ответил твердо: