Таким образом, сущность человека достигла большего совершенства, нежели в дереве, перемещая вес. Отсюда вижу, как трудно изобразить подлинность человека как образ, как форму, раз сущность его во всем и все человек, что во всем развивается он. Всякая же попытка выделить себя из всего в индивидуальное не зависящее от всех обстоятельств будет только разрушением целостной Мировой подлинности и недостижимым результатом.
Конечно, все выделения стоят в пределе критических суждений – в суждении стремятся выйти из своих же суждений, понятий [два слв. нрзбр.], наступает разрушение, понятие постигают за счет нового понятия, в чем человек пытается создать свою человеческую «царственную культуру», возвышающуюся над природой, – а культура и есть познание собственных понятий, а не природы, в понятия не укладывающейся.
Но в этой попытке наступает для него необычайная трудность «выделить» себя в обособленную единичность, необычная борьба восстановить свою обособленность. Он уподобляется богачу вору, богатство которого и состоит из награбленного во всем, и накоплением награбленного человек хочет показать свою ценность, мудрость перед всем. Вся его мудрость состоит из ценных библиотек – но ведь всякая в ней книга принадлежит Мировой подлинности, и все совершенства принадлежат ей, ибо все взятое у нее конечно, не будет подлинностью человеческой. Его совершенство заключается исключительно в подборе отмычек к замкам Мировой подлинности; не имей он отмычек, ничего бы ему не удалось открыть. Все его науки принадлежат Мировой подлинности, все его совершенство состоит из предположений о ценностях в Мировой подлинности и планах достижения их и распределения между собой. Продолжая дальше свою политику отъединения и ограбления природы, ему придется столько накопить отмычек планов и орудий, что в конце концов они же сами задушат его своей тяжестью.
Богатства природы нельзя вместить ни в какой мешок культуры, а он хочет этого; перенести ее в иной план или склад тоже нельзя – все планы будут заключены в ней, она не боится ни воров, ни преступлений, не строит никаких ни кладовок, ни запретов, никто ничего никогда не унесет у нее. Но человек – вор, и думает, что все в природе ценно; думы свои ворует, будучи убежденным, что они подлинные ценности природы, – в действительности они окажутся радужными бумажками, по которым обеспечивается ценность. Это одно положение культурно выделенной ценности из Мировой подлинности.
Другое в разрушении ее. Как только добытая в разрушаемом ценность так или иначе познается, воплощается в предметную, так предметная подлинность будет иметь в себе только признак первичной подлинности, т. е. беспредметное.
Каждый, таким образом, предмет утилитарный, реально существующий и предмет представляемый равны перед мыслью как представлением и, хотя находятся в разном времени, подлежат одинаково процессу познавания. Познавание происходит в двух планах – первый в себе, второй в реальном пространстве (познание умственное и физическое); как то, так и другое – труд.
Через труд создается культура как результат того или иного труда. Через труд познается представляемый предмет и познанное воплощается в предмет. Реально физически существующие предметы представляются уже не как отвлечение, а подлинность. Но так как подлинное произошло от представляемого, то подлинность физическая будет тоже представляемой, то есть остается беспредметной.
Человек занят тем, чтобы первичный грех возникшего в нем представления воплотить или сложить в единое физическое или познающее познанное, т. е. вернуть различию безразличность, внепредставляемость. Но до сих пор человек находится во власти представления мира; представляя мир, желает познать его подлинность.
Желание познать, представить – обманчивое желание. Меня убеждает в этом то, что на протяжении всего времени культурной жизни человека происходит неимоверный труд, выражающийся в сложении познанного различия в благо. Благо и будет конечностью предмета, в котором сложились различия, ведь все благо человека заключается не в бесконечности, а в конечном стремлении. Человек гонит по пятам за ним, но благодаря тому, что благо представляемо, вдобавок в каждом месте другое, конечности его достигнуть невозможно.
Мировая подлинность никогда не начиналась, в ней не было, нет и не будет бесконечного, как и конечного. Природа ничего себе не представляет. Человек через представление о подлинном пытается сложить различия, и это ему не удается. Нет у него таких средств и таких предметов, которые были бы сложены до конца, у него бесконечное трудовое проклятие, через которое он собирается победить подлинное через представления.
Отсюда происходит смена культур, смена всех средств, старых опытов предметного труда на новые надежды экономических средств культуры, пытающихся ускорить благо.
