Через трубы телескопа астроном ищет в планетах признаков человека, ищет его голову и ноги, или же ищет то, что им сделано на Земле. Но в этом ли будут признаки и сущности человека? Не будет ли у человека, как и у Вселенной, один и тот же
Следовательно, сущность одна для всего весомого мироздания, но названия могут быть разны, разны и их системы распределений. Если астроному удалось найти, что пуд нашего веса на Луне весит пятнадцать фунтов, то очевидно, что сущность человеческая там существует и достигла более высшей культуры, нежели у нас, а так как ей необязательно иметь ноги, голову и живот, похожими на наш, то мы можем и не найти человека и, следовательно, решить, что и культуры его нет. Но, может быть, там их форма совершенно другая и так же изменяется, как и у нас изменяется всякая машина, когда вес распределяется в иной системе своего безвесия.
Если бы астроном соседней планеты заглянул в первобытный исток Земли нашего начинания, то не нашел бы того человека и той культуры, которые существуют сейчас, – но в действительности они существовали и тогда. Даже мы сами его человека не нашли бы, ибо искали бы каких-то подобий и, наконец, доискались, что обезьяна есть праотец его. Почему не слон или муравей?
И я бы сказал, что муравей больше имеет в себе сущности человека, нежели обезьяна, муравей – архитектор, вес дерева он сумел распределить в архитектурное сооружение.
Мне кажется, что нужно отыскать прежде всего сущность человека, в чем она выражается, – тогда возможно отыскать человека всюду. Допустим, что астроном соседней планеты усмотрел на нашей планете муравейники. Конечно, он принял бы их за сооружения культуры нашей Земли, а муравья посчитал бы за человека как высшую степень культуры, ибо в нем нашел бы подобие со всей высшей культурой, выражающейся в сооружениях. Если бы и наш астроном досмотрел признаки, похожие с нашими, решил бы то же самое. Следовательно, искать человека – искать сущности по признакам, а сущность, с моей точки зрения, – распределение веса, это и будет признак степени культур.
Итак, человек не есть определенный образ как признак культуры, по которому можно было бы определять культуру, – очертить и нарисовать его нельзя, в нем нет предела, ибо нет границ распыления. Сущность его везде, и везде она неодинакова в видах.
38. Супрематизм как белая природа, как новое восхождение – возбуждение вне культуры. К этому выводу меня приводят многие факты, называемые действительностью и главной действительностью – супрематическими опытами сведения всего супрематизма к белому внекультурному действию, ключом которого является белый квадрат[27].
Белый квадрат – ключ начал новой классической формы. Классический дух, прошедший 23–24 века через хаос изломанных форм и цветных бомбоньерок человеческой культуры, вышел в новое динамическое состояние возбуждения, реализовавшегося в супрематических формах. Супрематический классицизм беспредметный, и в этом его отличие от классиков прошлой культуры. Прошлый классицизм есть классицизм Религиозного и Государственного духа, духа предметного.
В предметном духе жил человек, это была культура тысячелетий, которой суждено сегодня дойти до своего предела в Социалистических учениях. В Социализме крайнем лежит вершина экономических харчевых материальных совершенств, в нем будет завершена человеческая техника как предмет, она станет перед новым человеком, мышление которого будет направлено в беспредметное. Последнее и будет его супрематией как первенствующее движение. Движение будет совершаться через динамизм возбуждений или покой, реализация которого произойти должна через супрематическую систему как новый белый реализм.
Человечество в сути своей стремится к классическому решению вопросов всей творческой деятельности как высшему пределу своей культуры. Последние достижения связаны с материальной, или харчевой, экономической высотой, что ему и нужно скорее преодолеть. Но если бы он не был жаден, то всех благ для удовлетворения голода достиг бы при самой примитивной культуре хозяйства. Это доказывает то, что величайшие достижения человеческой культуры или разрешения вопросов всегда совершались людьми, у которых харчевой стол был в весьма ограниченных порциях, что им не помешало работать над открытиями, а многим пришлось погибнуть, оставляя все изобретение тем, которые их удушили.
