37. То, что называем силой, я называю возбуждением, предметом же считаю ту единицу, которая при попытке разделить на множество не разделится. Но тогда точка единицы, или предмет, тоже не может быть предметом исследования, ибо исследовать – значит, разделить, рассудить, раз-мыслить, раз-множить.
Таким образом, предмет, размножившийся до бесконечности, перестает быть предметом; следовательно, не может быть ограничен и исследуемы.
Бесконечность нельзя исследовать, и бесконечность не может быть предметом как только беспредметностью. Во втором случае – если есть единица, которая не может быть разделима, следовательно, она тоже не может быть предметом исследования.
Однако вся жизнь человека проходит в том, что вечно исследует то, что не может быть исследуемым. И из того, что не может быть уловлено, удержано, перенесено, то, что нельзя сделать ни предметом, ни силой своего замысла, создается жизнь условий.
Глаз же наш рассматривает все условия и как будто видит «наглядную причину» и действие, как будто видит в целом предмет, а на самом деле глаз наш только видит условности, и, не будь этого разделения, ему бы нечего было видеть.
Итак, постепенно разделяя неизвестное в своих разделениях, деленному давая имя, мы делаем известное. Но известное будет только имя – неуловимо в своих перевоплощениях неизвестное или возбуждение деления.
Человек, давая себе имя, действительно считает себя соответствующим ему. И если человек, у которого нет имени, уловлен законом, то закон не видеть его должен до тех пор, пока не знает его имя. Каждое имя может быть передано другому по своему роду, и закон не познает человека, все может скрыться под именем, и ничего не раскроется без него и не будет видимо. И если что-либо видно, то видно только неизвестное, т. е. всякая видимость перестает быть видимой, и потому закон осуждает видимое им имя, но никогда действительность.
Отсюда вся культура человеческих «совершенств», «научных и наглядных обоснований» всепросвещения. Простое действие первого, научного, заключается в том, чтобы неизвестному, не имеющему ни единичного, ни множественного, давать имена. Вся наука подобна священнику, который, крестя во имя неизвестного, неведомого ему Бога, дает имя младенцу. Также научник, оперируя с неизвестным бесконечным, дает имя, разделяя его на элементы.
Государство же стремится, чтобы всем именам неизвестного подлинного дать реальную систему. И таким образом, Государственная система – действие имен ему неизвестной силы. Но закону его очень важно знать, какого рода и происхождения известное имя, – в этом его предосторожность, он хочет знать силу, выяснить опасность имени. Но сила есть сила и никогда ему не будет известна; одна и та же сила и опасна, и неопасна. Так что имя еще не открывает действительность и никогда не может открыть ее.
Закон иногда раздражается, хотя должен быть всегда хладен – ввергает в одно или другое заключение силу, но заключить силу – значит, быть безумным, равносильно, чтобы электрический свет или силу посадить за решетку. И каждый закон тюремный думает, что если электрическая сила заключена в лампу, то все электричество поймано. Также, если судит арестованное имя, он покоен, что изловил все.
О, какую нужно было бы тюрьму, чтобы уловить «все»!
Просвещение же занимается тем, чтобы то, что узнала наука о несуществующем, осветить перед остальным темным человечеством. Из этого видно, что наука и просвещение задались целью, даже идейной работой сделать чудесное исцеление темного человечества, одарив его зрением, воспринимающим те самые предметы, вынесенные из несуществующего, для полного «наглядного обозрения действительности». Если же человечество жило построенной легендой как некой реальностью, то наука и просвещение задались целью избавить его от последней, предоставив действительность вынесенной из несуществующего действительного. Но чтобы темное сделать ясно видным, необходимо его разделить на два, на три и т. д. Но так как ничего нельзя разделить, то очевидно, что темное нельзя превратить в чудо видеть.
Но что же такое человечество, что это имя скрывает под собой? Да все то же, что и «все». Оно такое же ничто для исследователя, как любой представляемый «предмет», над ним происходит такая же работа, как и над всем, так же каждое добытое в несуществующем неизвестное раскаляется, освещается, прессуется, расплавляется, охлаждается.
Но что в конце концов оно человечество собой представляет, поскольку остается темным в действительности, а «ясным в представлении»? На самом деле все ясное – в будущем все же темное, все недомыслие, все несовершенство, а в сегодня им же все человечество живет, целиком поглощенное тем, что не существует, полной беспредметностью. Но не надо забывать и того, что все будущее приходит в сегодня, и когда оно, ясное, полное совершенства пришло, тогда увидим, что оно похоже на сегодня.
Итак, ясное остается никогда не достижимым, ибо оно вечно в представлениях. То же в представляемом и человечество, народ, человек – все это вехи, к которым движутся представления.
