Зогбану столпились на берегу, может, десять и еще пять, может, двадцать. Стояли так плотно, что казались одной широченной тварью из рогов и колючек.
Никто плот не толкал, но он отплыл. Впереди сидела Бунши, словно молилась в своей маленькой келье в отрешении от всего мира – гори он синим огнем.
– Ты испытываешь нас, ночная ведьма, – сказал я.
– Она этим не занимается, – сердито выговорила Соголон.
– Не в том вопрос был!
Бунши же не сказала ничего, а сидела себе, будто молилась, а я знал: ничего подобного.
– Мы должны вернуться за Биби.
– Он умер, – произнесла Бунши.
– Нет. Эти твари держат своих жертв живыми, чтобы есть мясо свежим.
Бунши поднялась и повернулась ко мне лицом.
– Не сообщаю тебе ничего, чего ты сама не знаешь. Тебе заботы не хватает, – сказал я.
– Он раб. Его назначение – умереть на служ…
При этих словах я вскочил:
– А ты, скорее всего, мать собственной сестры. По рождению он благороднее тебя.
– Ты говоришь против течения…
Бунши повела рукой, и Соголон умолкла.
– Есть кое-то поважнее, чем…
– Чем что? Раб? Мужчина? Женщина? Все на этом плоту думают: я, по крайности, лучше этого раба. У скотов дни уйдут на то, чтобы убить его, тебе это известно. Они будут резать его, прижигая каждую рану так, чтоб он не умер от болезни. Ты знаешь, как людоеды действуют. И все ж есть кое-что поважнее.
– Следопыт.
– Он не раб!
Я нырнул в воду.
На следующее утро я очнулся в чахлом коричневом кустике с прижатой к груди рукой. Девочка из той, прошлой, ночи. Часть ее раскраски уже смылась. Она охватывала и ощупывала меня, как железную гирю, потому как видела одну лишь бронзу. Я оттолкнул ее. Она поползла на другой конец плота прямо под ноги Соголон, а та стояла, как капитан, держа в руке копье, как посох. Солнце, похоже, уже взошло: у меня кожа сильно нагрелась. Тогда я вскочил:
– Где Биби?
– Ты не помнишь? – проговорила Соголон.
И, пока она произносила это, я вспомнил. Обратное плавание в воде, что казалась скользкой пеленой, берег, уходящий все дальше и дальше, но я даю выход ярости, чтобы добраться туда. Зогбану ушли обратно в буш. Топориков у меня нет, один нож всего. Шкура зогбану под рукой кажется древесной корой, но у ребер она мягка, и, как у всех животных, можно и глаза им вырвать.
Чьи-то старческие пальцы легли мне на руку. Пальцы черные, как ночь.
– Бунши, – выдохнул я.
– Твой друг умер.
– Он не умер просто потому, что ты говоришь, что он умер. Или потому, что ты не считаешь, что его стоит спасать.
– Я вовсе не это имела в виду. Следопыт, они вышли на охоту за едой, а мы забрали у них последние припасы. Они не станут есть мальца, у кого сломана шея.
– Все равно я пойду.
– Даже если это означает твою смерть?
– Тебе-то что до того?
– Ты все еще человек, от кого великая польза. Эти твари наверняка убьют тебя, а какая будет польза от двух мертвых тел?
– Я пойду.
– Знаю. Но если уж тебе приспичило, по крайней мере, не будь видим.
– Ты нашлешь скрывающее заклятье?
– Разве я ведьма?
Я обернулся, подумав, что она ушла, пока влага не просочилась между пальцев моих ног. Луна подтягивала озеро на берег, я уверен. Потом вода поднялась мне до лодыжек, но обратно в озеро не утекла. Озерной воды не было вовсе, просто что-то черное, прохладное и сырое ползло вверх по моим ногам. Меня охватил страх, но всего на миг, и я дал ей укрыть себя. Бунши натянула свою кожу мне на икры до колен, вокруг и выше, укрыла мои бедра и живот, не пропуская ни кусочка моей кожи. По правде, мне это совсем не нравилось.
Она была холодна, холоднее озера, и все ж, глядя вниз, я хотел оказаться в озере, только чтобы увидеть себя подобием ее. Она дотянулась до моего горла и сдавила его так туго, что я шлепнул ее.
– Перестань пытаться убить меня, – сказал.
Она ослабила хватку, укрыла мои губы, лицо, потом голову.
– Зогбану в темноте видят плохо. Зато они запах чуют, слышат и чувствуют твое тепло.
Я думал, она будет мне поводырем, но она словно застыла. Далеко идти не пришлось.
Костер уже бушевал в небе. Один зогбану схватил Биби за голову и поднял его. В воздухе он держал половину Биби, грудь у того уже была вспорота, чтобы кишки удалить, ребра торчали, как у коровы, забитой ради праздника. Его насадили на вертел, и пламя ринулось ему навстречу.
