Пальцем прослеживал я по карте реки, пока палец не завел меня в Ку, что никак во мне не отозвалось. Я уже не понимал, как мог когда-то больше всего на свете желать оказаться в Ку, нынче я даже не помню зачем. Палец мой перенес меня через реку в Гангатом, и, стоило мне коснуться символа тамошних хижин, как из памяти моей донесся до меня хихикающий смешок. Нет, не из памяти, а из того, где для меня нераздельно то, что помню, и то, чем я грежу. Смешок был беззвучен, зато он клубился голубоватым дымком.
День уходил, и мы собирались уехать вечером. Я подошел к другому окну. Там, за ним, префект взбежал на холмик, сделавшись черным на фоне солнца. Он стянул длинную джелабу[48], какой я на нем никогда не видел, и стоял на скале в набедренной повязке. Наклонившись, взял в руки два меча. Стиснул в ладонях рукояти, глянул на один меч, затем на другой, покрутил в пальцах, добиваясь крепкой хватки. Поднял левую руку, держа меч в отсечной позиции, упал на одно колено и ударил правым мечом с такой быстротой, будто свет менял. Вновь вскочил и напал правым, отсекая левым, рубанул левым мечом в правую сторону, а правым в левую, воткнул оба их в землю и перевернулся в воздухе, приземлившись на четвереньки, как кошка. Потом поднялся обратно на скалу. Остановился и посмотрел в нашу сторону. Я видел, как вздымалась у него грудь. Меня ему видно не было.
Старец опять завозился. Он достал кору, она была больше, чем мне представлялось. Основание округлое, толстая половинка тыквы, какую он удерживал у себя между ног. Большой гриф, ростом с юношу, со струнами справа и слева. Он взял инструмент за два булукало[49] из рога и сел у окна. Из кармана достал что-то похожее на длинный серебряный язык, обрамленный сережками.
– Великие музыканты среднеземелья вставляют в держатель струн найнаймо[50], дабы музыка перепрыгивала здания и проникала сквозь стены, но кому нужен прыгун через дома и пронзатель стен под открытым небом?
Старец отбросил найнаймо на землю.
Одиннадцать струн для левой руки, десять струн – для правой, он перебирал их, и гул коры уходил глубоко в пол. Я много лет не был так близок к музыке, как сейчас. Как арфа, возносит много мелодий разом, но не арфа. Как лютня, но не так резка в мелодии, как лютня, и не так тиха.
За окном Соголон с девочкой (она – на коне, девочка на быке) поскакали на запад. Шаги, сотрясающие пол над нами, означали: О́го задвигался. Я чувствовал, как трясется под ним пол, пока не услышал, как распахнулась настежь дверь. На крышу, может. Старец наладил ритм правой рукой и мелодию – левой. Прочистил горло. Голос его зазвучал выше, чем в обычной его речи. Высок, как крики о тревоге, еще выше, когда кончик его языка принялся отщелкивать ритм по небу.
Это я с юга поднял голос,Сказитель-гриот.Немного нас ныне.Все вдруг скрылись во тьме.Я выбрался из пустыни без жизни.Я выбрался из пещеры.Я выбрался и вижу,Что себе я искал.ЛюбимогоХочу обрести.ЛюбимогоЯ потерял.ДругогоХочу обрести.Время каждого мужчину делает вдовым,Как и каждую женщину, кстати.Внутри негоЧерное, как и он сам.Черное в мир сочится сквозь дырку.А самой большою в мире дыройОстается дыра одиночества.Человек свою душу теряет, раздавая ее.Ведь себе он искалЛюбимого.Ему хочется обрестиЛюбимого.Одного он утратил,ДругогоЕму хочется обрести.Человек, когда обжирается за двоих,Похож на такого, как он, кто с голоду пухнет.Мне признайтесь: вы сами-то отличите, кто есть кто из двоих.Вы обжираетесь днем,Потом голод мучает вас по ночам, ну да,Глянь на себя – дурачишь себя.Что нужно тебе отыскать?ЛюбимогоХочешь ты обрести.ЛюбимогоТы уже потерял.ДругогоТы уже потерял.ЛюбимогоТы уже потерял.ЛюбимогоТы уже потерял.ДругогоТы уже потерял.
