– Ваш Король, он шестерых из нас нашел. Ваш Король, он их всех погубил – и не единого не убил быстро. Ты помнишь Бабута, Соголон? Человек приходит к шестерым из нас, среди них и Икеде (ты знаешь его!), и говорит: «Хватит прятаться по пещерам понапрасну, мы воспеваем подлинную историю королей!» Не мы владеем истиной. Истина есть истина, правда есть правда, и с этим ничего не поделаешь, даже если спрятать ее, или убить ее, или даже высказать ее. Правда была еще до того, как ты раскрыл рот, чтобы сказать: «Вот она, правда». Правда остается правдой даже после тех, кто повелевает отравить гриотов, чтобы расходилась повсюду ложь, пока не утвердится она в сердце каждого человека. Король, говорит тот человек, прознал про вас с тех пор, как обрел гадов ползучих на земле и голубей в небе. Так что собирайте своих гриотов, и пусть караван переправит их в Конгор, ибо смогут они жить безопасно среди книг Архивной палаты. Ведь век голоса завершился, и мы живем в век письменного знака. Слово на камне, слово на пергаменте, слово на ткани – то слово, что намного превыше глифа, поскольку слово порождает во рту звук. И, когда окажетесь вы в Конгоре, пусть знатоки письменности сохранят слова, сходящие с ваших уст, и тогда можно будет убить гриота, но никак нельзя будет убить слово. И там, в красных, пропахших серой пещерах, говорит Бабута: доброе это будет дело, братья. Получается, будто расценивали мы человека только по слову его. Но Бабута, он из времен, когда слово обрушивалось водопадом и было даже запахом правды пропитано. «Когда голубь, – говорит тот человек, – сядет у входа в эту пещеру, через два дня вечером, возьмите записку с его правой лапки и следуйте указанию глифов на ней, ибо расскажет она вам, куда идти». Ведом вам путь голубя? Он летит в одну сторону, только туда, где его дом. Если только колдовство не заставит птицу счесть домом своим какое-то другое место. Бабута говорит тому человеку: «Послушай теперь меня: ни один человек тут никогда не желал читать», – а тот человек ему: «Когда глифы увидите, поймете, ведь глифы говорят, как мир вокруг нас». И Бабута подходит к остальным, и подходит Бабута ко мне и говорит: «Это доброе дело, не должны мы больше жить, как собаки». А я говорю: «И вместо этого мы идем в зал с книгами, чтоб жить, как крысы. Нет при дворе Короля никого, кому бы даже полудурок доверять должен». А он говорит: «Иди титьку у гиены пососи, раз дураком меня зовешь, а я из этой пещеры ухожу, потому как знаю, что она меченая и я бродячим становлюсь». Бабута и еще пятеро ждут возле пещеры днем и ночью. Три ночи миновало, когда у входа в пещеру голубь сел. Не били барабаны. Никакие барабаны так и не поведали, куда подевались Бабута и еще пятеро. Только никто с той поры их больше не видел. Так что нет уже никаких южных гриотов. Я остался.
– Длинная вышла история, – сказала Соголон. – Что ж, без песен так без песен. Расскажи им про того, кого птицей-молнией зовут. И кто с ним странствует.
– Вы же видите дела их.
– Так и ты тоже.
– Давайте-ка хоть кто из вас перестанет на дерьмо пялиться и расскажет нам эту историю, – подал голос Мосси. И в первый раз не вызвал бы он во мне раздражения, если б, говоря это, не улыбался мне.
Старец сел на кровать, на какой Соголон никогда не спала, и заговорил:
– Злобная весть прилетела с запада десять и еще четыре ночи назад. Селение прямо возле Красного озера. Женщина говорит соседке: «Уж четверть луны, как никого не видать из дома в трех жилищах от нас слева», – а та в ответ: «Так они народ тихий, и своя у них компания», а первая говорит: «Даже дух ветерка так не стихает», – и обе они пошли к той хижине посмотреть. Повсюду вокруг той хижины смертью пахло, но скверна исходила от мертвых животных, от коров и коз, убитых не для еды, а ради крови и забавы. Рыбак, его первая жена и вторая жена, а еще три сына были мертвы, но они не воняли. Как описать вид этот, даже богам непривычный? Все трупы были собраны, будто идолы для поклонения, сложены в кучу, будто их вот-вот сжечь должны. Кожа у них на кору деревьев походила. Словно бы кровь, плоть, жидкости, протоки жизни – все было высосано. У первой и второй жен, у обеих грудь была вскрыта и сердца вырваны. Но перед этим он им все шеи прокусал и снасильничал, оставив свое мертвое семя гнить у них в чреве. Имя его вы назвали уже.
– Ипундулу. А кто его ведьма? Он бродит на воле, как и нет больше над ним власти? – спросила Соголон.
– Над ним нет. Ведьма, что правила им, умерла прежде, чем успела передать власть своей дочери, вот Ипундулу и обратился опять в птицу-молнию, схватил своими когтями эту дочь, взлетел с нею высоко-высоко-высоко, а потом отпустил. Та ударилась о землю и расшиблась в лепешку. Поэтому-то и можно узнать, что его семя в тех двух женах: капельки молний вылетали из их
Он указал на Мосси.
