– Проклят будешь, если вынудишь меня уронить это.
– Так что тебе ронять-то?
– Отлепи взгляд от моей груди, а не то забирай мой кошелек и проваливай.
– Деньги мне не нужны. Говори, что несешь, а не то я это ножом пырну.
Она дернулась, но я понял, что у нее за ноша, еще до того, как в нос мне ударил запах засохшего срыгнутого молока, и до того, как в тряпье забулькало.
– За сколько каури можно купить младенца на Малангике?
– Думаешь, я продаю своего малыша? Это какая ж ведьма продаст своего младенца?
– Не знаю. Зато знаю, какая ведьма купит такого.
– Отпусти меня, а не то закричу.
– Женский вопль в этих-то тоннелях? Да на каждой улице. Рассказывай, откуда у тебя ребенок.
– Ты глухой? Говорю же…
Я посильнее заломил ее руку, почти до самой шеи загнул, и она вскрикнула и опять вскрикнула, стараясь не уронить ребенка. Я немного отпустил ее руку.
– Чтоб ты обратно к матери своей в
– Чей младенец?
– Что?
– Кто мать этого ребенка?
Она таращилась на меня, брови хмурила, выдумывая, чтобы такое сказать, что обратило бы в ложь лепетанье просыпавшегося младенца, недовольного шершавым тряпьем, в какое его завернули.
– Мой. Мой он. Мой собственный ребенок.
– Даже шлюха не потащит своего ребенка на Малангику, если только не собирается продать его. Какому-ниб…
– Я не шлюха.
Я отпустил ее. Она повернулась, собираясь убежать от меня, и я достал из-за спины один из своих топориков.
– Попробуй побеги, и эта штука раскроит тебе башку прежде, чем ты пятьдесят шагов сделаешь. – Она глянула на меня и потерла руку. – Я одного мужика ищу. Особенного мужика, особенного даже для Малангики, – сказал я.
– Я ни с каким мужиком не путаюсь.
– Сама только что сказала, что младенец этот твой, так что с каким-то мужиком ты точно путалась. Малыш есть хочет.
– Тебя не касается.
– Он же голодный. Так покорми его.
Она откинула тряпку с головы младенца. Я учуял его срыгивания и высохшую мочу. Никакой мази, никакого масла, никаких шелков – ничего, что понежило бы драгоценную младенческую попку. Я кивнул и топориком указал ей на грудь. Она стянула платье, обнажив правую грудь – тощую и сухую – над личиком младенца. Сунула грудь ему в ротик, и он стал сосать, да так затягивал, что женщина морщилась. Малыш выплюнул ее грудь и зашелся в крике.
– Молока-то у тебя нет, – сказал я.
– Он не голодный. Ты-то что знаешь про то, как дите растить?
– Я шестерых вырастил, – ответил я. – Как ты кормить его собиралась?
– Если бы не ты, я б давно уже дома была.
– Дома? Ближайшее селение отсюда в трех днях на своих двоих. Ты умеешь летать? Ребенок к тому времени уж с голоду бы помер.
Она порылась у себя в одежде, достала кошелек и попыталась открыть его двумя руками, по-прежнему продолжая держать ребенка.
– Гляди сюда, сучкодрал, или кто ты там. Бери деньги и вали, купи себе девку, можешь убить ее и печень у ней съесть. Оставь меня в покое, меня и моего ребенка.
– Слушай меня. Я бы сказал, мол, расти своего малыша среди людей более достойных, только ребенок этот не твой.
– Отстань от меня! – заорала она и раскрыла кошелек. – Вон, смотри. Забирай все.
Протянула кошелек, но потом швырнула его. Я махнул топориком, отбил его, и он, ударившись о стену, упал на землю. Из него поползли маленькие змейки, разрастаясь в больших. Она побежала, но я догнал ее, схватил за волосы, и она закричала. Выронила младенца. Сильно толкнув ее, я, пока она, заплетясь ногами, падала, подобрал ребенка. Она покачала головой и занюнила, а я тем временем извлек младенца из грязных тряпок. Тельце его, темное, как чай, размечено белой глиной. Черта вокруг шеи. Черта на каждом сгибе ручек и ножек. Крестик на пупке, круги вокруг сосочков и коленей.
– Что за ночь готовила ты себе? Ты не ведьма – пока, но это сделало бы тебя ведьмой, может, даже и сильной, а не чьим-то там подмастерьем.
– Чтоб тебя скорпион в зад ужалил, – бросила она, садясь.
– В умении разделывать ребенка у тебя никакого опыта, так что он нарисовал, где резать. Тот мужик, что продал тебе младенца.
– Все слова твои по ветру летят.
Малыш ерзал у меня на руках.
– Мужики на Малангике торгуют всякой нечестивостью, для какой и слов не подберешь. Женщины этим тоже занимаются. Только младенца, живого, нетронутого, отыскать нелегко. Это тебе не ублюдок и не подкидыш. Только самый чистый младенец мог бы наделить тебя самым могущественным ведьмачеством, вот ты и купила себе чистейшего младенца. Украденного у какого-нибудь дворянина. Да и купить – штука нелегкая в трех днях от ближайшего города. Так что ты, должно быть, расплатилась с ним чем-то из ряда вон ценным. Не золотом и не каури. Ты отдала ему чью-то другую жизнь. А поскольку купцам подавай лишь то, что в цене, жизнь та должна бы быть ценной для тебя. Сын? Нет, дочка. Тут, на рынке, детки-невесты стоят побольше новорожденного.
– Да чтоб поимели тебя тыщу ра…
– За тыщу я давно уже перешел. Где хозяин, что продал тебе этого младенца?
По-прежнему сидя на земле, она скорчила мне рожу, даром, что правой рукой лоб свой потирала. Я наступил ей на левую руку, и она завопила.
