– На тебе нет ничего, кроме белого. По кому у тебя траур? – произнес он. Заметил, что я разглядываю его жену. – Она хороша для чекса-секса, но, боги сущие, не умеет готовить. Говна не сварит. Я уж и не знаю, смогу ли хоть чем-то из этого угостить тебя. Слишком уж долго это готовить, скажу тебе. Слышишь меня, женщина, нельзя готовить слишком долго! Мигни три раза, и перченый послед готов. Хочешь кусочек, дружок? Он только-только вышел из женщины с Буджу-Буджу. Ее не заботило, что она предков с ума сведет оттого, что не погребла его.
– Послед вышел вместе с ребенком? – спросил я.
Мужичок насупился, потом заулыбался:
– Чужестранцы, они приходят к врачу с кучей шуток. Не так ли, жена?
Жена посмотрела на него, потом на меня, но ничего не сказала. Мальчик отрезал ножом кусок последа и отправил его в рот.
– Так ты, значит, тут, – выговорил мужичок.
– «Ты» – это кто? Ты двоих своих послал встречать меня.
– Они всех встречают. А раз уж ты стоял там, так они…
– В жмурики подались.
Я убрал топорики и вытащил ножи. Семейство продолжало есть, старательно делая вид, будто я ушел, но то и дело поглядывали в мою сторону, особенно женщина.
– Ты младенцами торгуешь?
– Я на многое сделки заключаю – и всегда с душой честного человека.
– Душа честного человека, видать, и довела тебя до Малангики.
– Чего тебе надо?
– Ты когда снова в своей шкуре окажешься?
– Ты все так же болтаешь одни только глупости.
– Я ищу кое-кого, кто на Малангике дела делает.
– На Малангике все дела делают.
– Только то, что он покупает, очень немногие из вас продают.
– Так ступай и проверь этих немногих.
– Уже. Четверых до тебя, к одному после тебя наведаюсь. Пока мертвяков четверо.
Старичок примолк, но лишь на мгновение. Женщина с ребенком продолжали есть. Лицо его было обращено к жене, но глазами он следил за мной.
– Не на глазах моих жены с сыном, – произнес он.
– Жены с сыном? Это жена, а это сын?
– Да, не надо…
Я метнул оба ножа: один попал женщине в шею, другой воткнулся мальчику в висок. Оба задрожали и затряслись, а потом упали головами на стол. Старичок закричал. Вскочил, подбежал к мальчику и обхватил его голову. Цветок на той голове увял, и что-то черное, густое медленно потекло у парня изо рта. Старичок завыл, заорал, зарычал вовсю.
– Я ищу того, кто на Малангике дела делает.
– О боги, гляньте!
– То, что он покупает, продаешь, как известно, ты, – сказал я старичку.
«
– О боги, горе мне! Горе мне! – кричал старичок.
– Торгаш, когда б хоть какой-то бог глянул, что бы сказал он про тебя и твою гадостную семью?
– Они были единственными для меня. Единственными были!
– Их белая наука сотворила. Обоих. Вырастишь еще одного. Или двух. Может, у тебя даже в следующий раз получится пара, умеющая говорить. Как райский попугай.
– Я призову людей с черным сердцем. Велю им поймать и убить тебя!
–
Я подошел поближе. Лицо женщины вблизи выглядело грубее, как и мальчишечье. Не гладкое, а испещренное морщинками и рубцами, как перекрученная лоза.
– Ни она, ни он не из плоти, – сказал я.
– Они были единственными у меня.
Я вытащил топорик.
– Ты говоришь так, будто жалеешь, что не с ними вместе. Мне устроить, чтоб вы вместе оказались? Прямо…
– Стой, – произнес он.
Он плакался богам. Возможно, он и на самом деле любил эту женщину. Этого мальчика. Но не настолько, чтобы воссоединиться с ними.
– Не всякий человек так красив на лицо, как ты. Не всякому дано найти любовь и преданность. Не каждый человек может сказать, что боги благословили его. Есть люди, кого даже боги считают уродами, кому даже боги говорят: оставь надежду для всего рода своего. Она улыбалась мне! Мальчик улыбался мне! Как смеешь ты судить человека за отказ умереть от одиночества. Боги небесные, судите этого человека. Судите содеянное им.
– Нет никаких небес. Можешь покликать богов под землей, – сказал я.
Он заключил сына в объятья и держал, утешая, будто мальчик плакал.
– Бедный торгаш, говоришь, ты так и не дождался поцелуя красивой женщины.
Он взглянул на меня: глаза полны слез, губы трясутся, все в нем говорит о горе.
