Когда наши губы разомкнулись, она схватила меня за руку и решительно зашагала по одной ей видимой тропке через этот лабиринт кустов к той самой, крайней девятиэтажке, за которой начинался лес.
Подъезд встретил нас запахом кошачьей мочи и тусклым жёлтым светом единственной лампочки, чахлым одуванчиком распустившейся над входом в лифт. Как только тот подъехал, и мы вошли внутрь, лампа тут же погасла, погрузив пространство в полную тьму. В лифте было не лучше – тот же тусклый свет, словно от лучины, заляпанные и прожжённые кнопки, исписанные заборной лирикой стены, приклеенные по углам серые комки жвачки.
– Мрачновато у вас, однако, – заметил я.
– Да уж не дворец, – отрезала Алка.
– Обиделась что ли? – подумал я, но вслух промолчав, отметил, однако, что место жительства девушки абсолютно не вяжется с её образом. Я представлял его несколько иначе. Ну, да и пёс с ним, я же не в альфонсы к богатой пожилой вдовице набиваюсь, а потому доходы и условия жизни Аллы меня не волновали. Были бы чувства, остальное заработаем. Лифт, ехавший, казалось, целую вечность, наконец остановился. Мы вышли, и я увидел на стене облезлую цифру «девять», выведенную тёмно-синей краской, а под нею, на полу – кошку, такого же затрапезного вида, как и весь этот подъезд. Как только двери лифта закрылись – всё погрузилось во мрак.
– Ой, а у нас новый котик, – улыбнулась Алла, и, обернувшись в мою сторону, добавила, – Я тут прикармливаю бездомышей. А они, как только отъедятся, так и пропадают.
– Может кто-то их укотовляет? – предположил я.
– Наверное, – Алка пожала плечами, – Они ведь становятся чистенькими, ухоженными и такими пухленькими.
Последнее слово она произнесла с каким-то особенным нажимом. Затем, пошарившись в сумочке, выудила связку ключей и отворила крайнюю слева дверь.
– Проходи, – она улыбнулась мне, облизнув губки своим язычком.
– Вечер обещает быть томным, – сразу пришло на ум и я, подыграв девушке, шлёпнул её легонько по бедру, и прошёл в квартиру. Меня окружила непроглядная египетская тьма. Я пошарил рукой по стене в поисках выключателя, и не найдя его, спросил:
– А что, у вас тут принято жить в темноте?
– А тебе не нравится? – раздался смешок, и тут же Алка впилась в мои губы в страстном поцелуе, но едва я погрузился в блаженство, как она так же внезапно прервала его, и щёлкнула кнопкой.
По прихожей разлился мягкий, приглушённый свет. Я огляделся – двухкомнатная квартира. Обстановка вполне себе приличная, даже, пожалуй, шикарная в контрасте с подъездом.
– Проходи, располагайся, а я пока покормлю нового котофея, – Алла прошла на кухню и зашуршала пакетами.
Я прошёл в комнату, где, как я думал, должна была быть гостиная. Алка хлопала дверцей холодильника, гремела посудой, что-то наливала, наверное, молоко.
– Какая заботливая, – подумал я, – А с виду так просто женщина-вамп. Моя теория о том, что каждая девочка внутри хрупкая и нежная, только у всех эта глубина разная, подтверждалась.
Алка смоталась в подъезд, вернулась, позвала меня мыть руки и ужинать. Мы сидели на кухне и с аппетитом поглощали плов, который, как Алла утверждала, она приготовила сама. Мы смеялись и непринуждённо болтали, обсуждая коллег и вспоминая всякие курьёзные случаи на работе, когда взгляд Алки упал вдруг на окно, располагавшееся за моей спиной, и застыл так, что мне сделалось не по себе.
– Ты чего? – я посмотрел на девушку, затем медленно повернулся к окну, но ничего необычного там не заметил – только непроглядная тьма. Даже луна, висевшая до того над домами, куда-то исчезла.
– Да так, – отмахнулась девушка и широко улыбнулась, – Ешь, ешь. Вкусно?
– Очень, – признался я, – Давно не ел ничего вкуснее. Прямо как у мамы в детстве.
При этих словах Алла как-то враз помрачнела, отвела взгляд и яростно принялась перемешивать содержимое своей тарелки.
– И-извини, если я что-то сказал не так, ляпнул не подумав, – растерялся я, поздно вспомнив как девушки не любят, когда мужчина сравнивает их со своей матерью, пусть даже и в пользу избранницы. Женское соперничество и животный инстинкт к стремлению быть единственной дамой сердца у своего любимого. Я слышал, что иные женщины ревнуют мужей даже к собственным дочерям, но это уже, пожалуй, какие-то отклонения.
– Ничего, – Алка ответила не сразу, – Всё в порядке. Просто не очень люблю говорить об этом, мои воспоминания о детстве далеко не радужные.
Я молчал, не зная, что сказать, до этого момента Алла не делилась со мной чем-то очень личным, сокровенным. Все наши разговоры держались на уровне милой болтовни – какая твоя любимая музыкальная группа, что делаешь в выходные, чем увлекаешься и просто всяческая ерунда обо всём на свете – от Бермудского треугольника до алкаша Иннокентьича, что побирался у нашего офиса каждое утро, стреляя сигаретку и выпрашивая мелочь на «горящие трубы». И вот сейчас, кажется, настал тот самый момент, когда пара плавно переходит на второй этап отношений – к откровенным рассказам о себе, к раскрытию своего настоящего «я».