«В том, что на параллельной улице. Ты забыла, как мы с тобой удивлялись, что за странное там заведение — вывески никакой, окна весь день темные, а к вечеру за шторами зажигается свет и горит всю ночь?».
«Неужто и я удивлялась? Мне что-то не помнится, чтобы я по ночам бродила под чужими окнами, разве что во сне».
«Ну да, ты не бродила, ты так крепко спала, что даже не замечала, как меня по ночам бессонница выгоняет на улицу. Чтобы не слоняться бесцельно, я подолгу разглядывал эти зашторенные окна и старался разгадать загадку. И вот, наконец, проник!».
«Проник — какой молодец! И сколько, интересно, визитов ты туда нанес? — деловито спросила Габи, стараясь воздержаться от отвратительной сцены ревности. — К разным девушкам ходил или к одной, избранной?»
«К одной-единственной. Она работает там уборщицей».
«Это, чтобы сэкономить?» — Габи все еще держалась в рамках делового тона, хоть ее так и подмывало потребовать, чтобы муж проверился на СПИД.
«Не говори глупостей. Я ходил туда для сбора информации».
«Информации? О чем? О новых способах любовных утех?»
Из какой-то странной оторопелости Габи не назвала любовные утехи привычным словцом, которого вовсе не стеснялась, но которое в этой ситуации показалось ей слишком грубым — оно как бы намекало на назревающий скандал.
«Слушай, зачем я к тебе пришел? — неожиданно обиделся Дунский. — Я пришел к тебе как к другу, как к главному человеку в мой жизни, а ты, а ты … Не хочешь, как хочешь».
И он стал собирать рассыпанные по одеялу листки, которых Габи поначалу вообще не заметила. Ей даже показалось, что в напряженном голосе мужа зазвенели с трудом сдерживаемые слезы.
«Чего я не хочу?» — всполошилась она, почуяв за обидой Дунского что-то серьезное.
Дунский собрал, наконец, листки и неловко поднялся:
«Чтобы я прочел тебе свою повесть про массажный кабинет».
«Ты написал повесть?» — восторженно взвизгнула Габи.
«Ну, может, не повесть, а рассказ», — заскромничал Дунский
«Написал повесть, а мне ни слова?»
«Я хотел сделать тебе сюрприз, — довольный произведенным эффектом Дунский немедленно смягчился и снова сел. — Так читать?».
«Только не слишком торжественно», — поспешно согласилась Габи, устраиваясь поудобней, но тут же передумала и села по-турецки, уменьшая таким образом опасность заснуть в самый неподходящий момент. Дунский набрал в грудь большую порцию воздуха и начал:
«РУССКИЙ САМОВАР
Терпеть не могу резиновые перчатки — они стесняют мою свободу. Уместно, конечно, спросить, о какой свободе может идти речь, если я обречена целый день драить чужие полы и унитазы».
«Так это про твою уборщицу!» — догадалась Габи.
«Только не перебивай! — вспыхнул Дунский. — Дослушай до конца, а потом высказывайся!».
Габи с опаской покосилась на пачку листков в его руке — пачка была не мелкая, так что о скором сне не приходилось и мечтать. А Дунский уже набирал разбег:
«Но я убедилась, что свободу ограничить легко, зато ограничение свободы не знает границ.
Здорово я это закрутила, правда? Это я еще умею — ведь не всегда же я была поломойкой. Когда-то я была маменькина дочка-белоручка. Даже имя мои родители мне дали возвышенное — Нонна, чтобы с младенчества поставить меня на верный путь».
«Так ее и зовут — Нонна?» — не удержалась Габи, но Дунский притворился, что не слышит. Он все больше увлекался собственным текстом, незаметно увлекая за собой и Габи:
«А верный путь для еврейской девочки в России — эти искусство, искусство и только искусство. Так что в той жизни я закончила Московскую консерваторию и работала дирижером детского хора при Дворце культуры милиции.
Но то было в той жизни, а полы я мою в этой.
Ну кто б в Москве мог поверить, что в земле обетованной я сделаю карьеру поломойки? Не то, чтоб у других полы мыть, я для собственной квартиры уборщицу нанимала, чтобы руки не портить. А теперь только и делаю, что порчу — потому что не терплю резиновые перчатки. Да мне и не жалко — ведь только мои шершавые руки обеспечивают мне пристойный заработок, на который я могу содержать маму и Никиту.
Когда мне предложили убираться в массажном кабинете «Русский самовар», Никита очень возражал, — он сразу заподозрил, что массаж там никто делать не собирается и что самовар — это фикция. Насчет массажа он оказался прав, но самовар у нас был настоящий, — расписной, с трубой и с маленьким чайничком для заварки. Стоял он в прихожей, на специальном пьедестале, а чего символизировал — неизвестно. Чай из него никто не пил, клиент к нам ведь не за чаем приходил! Но это несоответствие никому не мешало — ни девушкам, ни клиентам.
А когда Никита узнал, сколько мне будут платить за уборку, оно и ему мешать перестало. Никита, конечно, тоже мог бы заработать — мойкой окон, например. Но он объявил, что не должен себя ронять, он не путана какая-нибудь, а артист! Будто кому-то в этом мире нужны артисты! Вот путаны — те действительно нужны, я в этом убедилась: от клиентов отбою не было. Если бы я рассказала, кто да кто сюда захаживал, мне бы, пожалуй, не поверили.
