Ах, вот оно что — все дело в этой проклятой арфе! Конечно, она им важней меня, она весит тридцать кило и стоит тридцать тысяч баксов! А я не стою ни гроша — вот они про меня и забыли! Но все-таки потерять меня в лесу, как братца Иванушку, они, похоже, не собирались, а значит, ни к чему торчать тут столбом. Можно пошляться вокруг и пошарить по окрестностям, чтобы понять, куда они меня завезли.
Местечко выглядело странно-престранно, и впрямь как Изумрудный Город, если смотреть на него без зеленых очков. За высоким каменным забором торчали башни разной формы и высоты и было их много, не сосчитать. Я решила заглянуть внутрь и направилась к воротам, но у входа стоял билетер в костюме шута из кукольного спектакля. Он спросил что-то, по-моему, есть ли у меня билет. А когда понял, что билета у меня нет, попросту захлопнул калитку у меня перед носом. И стал пропускать тех, у кого билеты были. А их было без числа — к воротам подъезжал автобус за автобусом и вываливал из своего брюха веселые разноцветные толпы. И всех-всех впускали, всех, кроме меня!
От обиды я чуть не расплакалась, но отвлеклась — прямо на асфальте перед воротами сидел обтрепанный старый нищий в засаленном картузе и просил милостыню. Он делал это как-то необычно — каждому прохожему он смотрел прямо в глаза и произносил одну и ту же фразу. По-английски, конечно. Так что смысла этой фразы я не поняла, но на прохожих она действовала, как пощечина, — каждый вздрагивал, торопливо лез за кошельком и бросал в шапку нищего очень приличные деньги.
Ни слова из фразы нищего я не поняла, но выучила ее наизусть. Она звучала вроде припева:
«Акноледж ми, айм эхьюмэн биин»
Я подумала, что это нищий гипнотизер, — его глаза, очень светлые и прозрачные на загорелом лице, просто сверлили прохожих, так что никто не прошел мимо, не кинув ему монетку, а иногда даже и бумажку. Мои стервозные подруги все не шли и не шли, так что я со скуки стала за ним наблюдать. И донаблюдалась!
Когда поток пассажиров очередного автобуса протек мимо, оставив в его шапке кучу денег, наступил перерыв. Новый автобус пока не прибыл, и мой нищий тоже заскучал, как и я. Он закрыл глаза и загнусавил на чистейшем русском языке:
«Толстые идут, несут копейки,
Тонкие идут, несут копейки,
Белые идут, несут копейки,
Черные идут, несут копейки…»
Я не стала слушать, кто еще несет копейки, я подскочила к нему и закричала:
«Так вы говорите по-русски?»
Он поперхнулся от неожиданности и уставился на меня, как на привидение, — мне даже на минуту показалось, что он вовсе не такой старый, каким представляется.
«Откуда ты, прелестное дитя?» — спросил он.
«Как и все, из автобуса», — ответила я чистую правду.
«С кем ты приехала?».
Мне уже надоело говорить правду и я принялась сочинять:
«Ни с кем! Одна-одинешенька! Разве вы не видите?»
Он покрутил головой, не увидел вокруг ни души, кроме билетера в шутовском костюме, и почти поверил:
«И что же ты тут делаешь одна-одинешенька?»
Выхода не было, нужно было врать дальше:
«Я приглашена принять участие в конкурсе на лучшее исполнение русского романса!».
Здесь он все-таки усомнился:
«Так-таки принять участие в конкурсе? Одна-одинешенька?»
Я почувствовала, что завралась, и внесла маленькую поправку:
«Нет, не одна, а в сопровождении арфы».
Он почувствовал подвох и пошел в атаку:
«Значит, ты умеешь петь?».
Я уже смекнула, что будет дальше, но деваться было некуда:
«Ясно, умею! Иначе зачем бы меня пригласили?»
«Раз так, давай споем! Меня, правда, на конкурс не приглашали, но кое-чему учили в детстве».
Хоть детство его закончилось давным-давно, он был в себе уверен. Не дожидаясь моего согласия, он запел вполне сносным баритоном:
«Уймитесь, волнения страсти!»…
Надо же, выбрал самый ненавистный мне романс, который верные подруги без передышки мусолили последнюю неделю. Но недаром я провела всю жизнь под руководством Инес! Я набрала в легкие воздух и подхватила вторым голосом:
«Усни, безнадежное сердце!»
Глаза нищего впились в меня — они были совсем синие! — и, не сбавляя ходу, мы согласно допели куплет до конца:
«Я плачу, я стражду, душа истомилась в разлуке!
Я плачу, я стражду, не выплакать горя в слезах!».
Нищий хитро прищурился, морщинки вокруг его глаз собрались в гармошку:
«Поешь ты неплохо, но, боюсь, без меня ты первого места не займешь, даже в сопровождении арфы».
Тут подкатил новый автобус, а за ним еще один, и мой нищий, потерявши всякий интерес ко мне, завел свое «эхьюмэн биин», про смысл которого я так и не успела его спросить. Пока новые толпы с билетами втекали в калитку, из ворот выкатился маленький красный трактор с четырьмя пассажирскими сиденьями, прогрохотал куда-то вправо и скрылся за деревьями.
Через пару минут он опять выехал на площадку у ворот, украшенный моими потерянными мучительницами и их огромной арфой в бархатном чехле. Хоть арфе достались целых два сиденья из четырех, на тракторе и для меня нашлось местечко — меня втиснули на откидной стульчик на подножке и пристегнули к нему ремнем, чтобы не упала.
