– И метод работает? – спросил Грей напрямую. – Или ты мне сейчас начнешь рассказывать, что это зависит от понимания слова «работать» и предполагаемого воздействия на разум верующего?
– Если честно, в возможностях углубленных магических штудий я убежден не настолько, насколько, скажем, уверен в эффекте ментального убеждения, к которому прибегают, например, бабалаво йоруба. Но легионы блестящих и давно практикующих магов категорически со мной не согласятся. На самом деле я верю в необъяснимые силы Вселенной, назови их хоть наукой, хоть магией, хоть верой. Я просто не убежден, что сложные заклинания и ритуалы магов могут дать к ним доступ.
– Что‑то подсказывает мне, что в процессе нынешнего дела у нас будет шанс это выяснить, – заметил Грей.
– Может быть, – пробормотал Виктор.
– Ну так зачем Оуку лгать? – проговорил Грей. – Только с целью кого‑то выгородить.
– Да, это единственная причина, которую я могу придумать.
Грей провел рукой по волосам, потом обхватил ладонью шею сзади.
– Из того, что ты говоришь, следует, что маги и сатанисты похожи примерно так же, как христиане и синтоисты. И тогда какая связь между убийствами и практикующим магом?
– Это, – ответил Виктор и резко поднялся; Грей по опыту знал: это означает, что на сегодня разговор окончен, – мы и должны выяснить. Такая уж у нас работа.
Грей вернулся в свой номер совершенно вымотанный. Снял ботинки, рубашку, вымыл лицо. Потом переместился в спальню, разделся до трусов и забрался в постель. И вдруг почувствовал, как его щеки коснулась рука, и попытался вскочить, ощущая зашкаливающий адреналин. В голове проносились тысячи сценариев. Доминик запаниковал и запутался в простынях, зная, что вообще‑то ему не свойственно паниковать и запутываться, но тут услышал успокаивающий голос, и та же рука, теплая и мягкая, вернулась и опять погладила его лицо. Следом он заметил массу светлых волос, экзотическое лицо, одновременно округлое и четко очерченное, соблазнительные пухлые губы.
Прежде чем Грей смог заговорить, спросить ее, как она оказалась в его номере, почему он не заметил ее у себя в кровати, прежде чем даже успел спросить ее имя, девушка из самолета обвила голые руки вокруг его шеи, прильнула к Доминику, и одеяло сползло у нее с груди. Она прижала лицо Грея к своим волосам, и тот поплыл от чувственной силы ее запаха, а потом их губы соприкоснулись и желание стало набегать на него волна за волной, заставляя почувствовать себя невесомым. Вместе с ней он опустился на простыни, застонав, когда ее тело пришло в движение, и чувствуя эротичные прикосновения языка, теплого и настойчивого. Пока он избавлялся от еще остававшейся на них одежды, она впилась ногтями ему в спину.
Грей приподнялся вместе с девушкой; ее пышные груди прижимались к его коже, и вожделение стало невыносимым. Когда он легонько прикусил ей шею, она застонала и опустила голову, целуя ему ключицу, а ее руки блуждали по его брюшному прессу. Потом он, заглянув ей через плечо, опустил глаза и увидел не гладкий изгиб спины, а чешуйчатую кожу и зубчатый хребет, как у рептилии. Живот у Грея скрутило, он попытался отпихнуть соблазнительницу, но та почему‑то оказалась слишком тяжелой. Грей задыхался под ее весом и никак не мог набрать в легкие достаточно воздуха.
Он подскочил в постели, задыхаясь и понимая, что все это ему просто приснилось. Бисеринка пота катилась по лбу, свидетельствуя о том, насколько реалистичным был кошмар. Несмотря на ужасный финал, тело пылало желанием, трепеща при одном воспоминании о прикосновениях девушки.
У Доминика пересохло во рту, и он отправился в ванную попить воды. На этот раз он увидел незнакомку в зеркале, когда включил свет: она стояла у него за спиной с тем же выражением лица, что было у нее в самолете. Каждая ее восхитительная черта молила о помощи.
Она исчезла, прежде чем глаза приспособились к свету: затянувшийся сон, оживший призрак, мучивший его одинокими ночами. Как в детстве, Грей проверил, нет ли кого за занавеской душа, потом ополоснул лицо и навис над раковиной. Вода текла по подбородку, а он таращился на собственную небритую физиономию, взъерошенные темные волосы, сонные глаза, на шрамы и татуировки, края которых вылезали со спины на трицепсы.
Он вернулся в постель и погрузился в гул ночных телепередач. Пульс постепенно замедлялся, возвращаясь к норме. Память о сне бледнела, сменяясь энтропией глухих ночных часов, и Доминику казалось, что он единственный бодрствующий человек на земле. Но от одного ощущения так и не удалось избавиться – и это было ощущение мягких губ незнакомки на его губах и щекотавших ему грудь шелковистых волос, когда он прижал девушку к себе.
Виктору хотелось, чтобы Грей поскорее ушел. Профессор не то чтобы устал, просто две вещи требовали от него полного внимания: абсент и собственное прошлое. Он никогда не позволял себе слишком глубоко погрузиться ни в одну из них в присутствии напарника или любого другого свидетеля.
