Во дворах теперь не было ни голубей, ни воробьев, ни кошек, ни собак, ни крыс. Всех съели. Не было и тех соседских мальчишек, которые охотились на кошек. Единственная на весь коммунальный коридор еще живая соседка, баба Нюра (в которой страсть к сплетням словно поддерживала остатки сил) рассказала, что мать мальчишек сошла с ума, убила младшего и скормила своему любимцу – старшему. Баба Нюра вообще много чего подобного рассказывала. Говорила, будто на черном рынке продаются пирожки с человечиной. Говорила, что в городе появились банды людоедов, которых легко определить по сытому, здоровому румянцу, и потому они выходят охотиться на людей, когда темнеет. Рассказывала и такое: якобы на Съездовской зачем-то приземлился немецкий парашютист, так его людоеды поймали, затащили в узкий двор-колодец и там по частям зажарили и съели – когда немец еще жив был, ему уже ноги над костром пекли, и все жители окрестных домов слышали жуткие вопли. Эта история Галю особенно впечатлила, хотя была очевидным вымыслом.
Дядя Гена усмехался, мол, истории про банды людоедов – преувеличение, но в то же время велел Гале не ходить в одиночку по подворотням, а то, что с валявшихся на улицах трупов начали срезать мясо – Галя и сама видела. И это даже не показалось ей слишком отвратительным: ничто уже не пробивало ледяную корку голодного отупения. Только подумалось: кто-то поел мяса. Хоть какого, но мяса. Как хотелось мяса!..
Мысли Гали словно были услышаны. Ближе к концу декабря дядя Гена принес небольшой кусок мяса, уже с легким душком, но вроде еще годный к употреблению. Сказал, что выменял на черном рынке. Галя, как и Зина, последние дни почти не поднималась с кровати, из-под горы одеял, которые все равно не грели – само тело уже не производило тепла. Долго не лежать – это было важное правило, и Галя вставала, шаркала до окна (ноги не поднимались) и шла обратно. Но уже один только запах вареного мяса придал силы встать на ноги.
Мясо было непонятным, белым, по вкусу напоминало курицу, но со странным горьковатым привкусом.
– Что это? – спросила Зина.
– Собачатина, – сказал дядя Гена. Его худое лицо было темным от голода, глаза ввалились: он смотрел будто из двух глубоких ям, и, возможно, потому взгляд казался первобытным, одичалым.
– Фу, – для порядка сказала Галя и добавила: – Но вкусно.
В конце декабря, под наступающий Новый год, Зина, давно ко всему безучастная, кроме еды, вдруг начала искать что-то в ящиках большого комода, который пока еще миновала участь быть разбитым топором и сожженным в буржуйке. Все соседи умерли, даже сплетница баба Нюра – она погибла от опухания, потому что с голоду слишком много пила подсоленного кипятка. Тишину вымершей коммунальной квартиры нарушали только грохот бомбежек и артобстрелов, да хлопанье входной двери, когда возвращался дядя Гена, ходивший куда-то по своим темным делам.
– Чего тебе? – безучастно спросила Галя. Каждое слово вылетало в тишину облачком пара – буржуйка не прогревала большую комнату, по углам призрачно белела изморозь, а на улице стоял такой мороз, что перебивало дыхание.
– Открытки, где мои открытки? – Зина, кряхтя, выпрямилась, посмотрела на Галю совершенно безумными огромными глазами. – Я Роме хотела написать… С наступающим поздравить.
– Зин, твой Рома погиб давно, – отчетливо и безжалостно сказала Галя; сестра ее по-настоящему напугала. – На фронте.
– Да, да, – Зина опустила руки и истерически засмеялась, потом заплакала – почти без звука, совсем без слез. Ее огромный круглый живот трясся. – А где открытки?
– Не знаю. Наверняка на растопку пошли, – Галя почему-то тоже захихикала, хотя ей вовсе не было смешно.
Нижний, самый большой ящик комода остался открытым. Что-то там лежало, завернутое в грязные, в разводах, газеты. Зина запустила туда руку, достала то, что лежало сверху, развернула.
Это оказалось человеческое – детское – бедро. Сизовато-бледная кожа, торчащая обрубленная кость. Зина, всплеснув руками, бросила его на пол. В ящике оказалось еще несколько кусков детских тел – части рук и ног.
– Галь, Галь, – забормотала сестра. – Это что делается-то… В милицию надо…
Галя все сразу поняла. «Собачатина». Так вот что они недавно ели. Вспомнилось, как дядя Гена уходил куда-то с пилой. Галя подумала, что ее сейчас вырвет, должно вырвать. Она склонилась вперед, но рвоты не было. Пустой желудок настойчиво требовал еды. Все равно какой. Все равно.
Зина с трудом поднялась со стула, придерживая живот.
– Пошли в милицию. Прямо сейчас, пока он не вернулся.
– Нет, – уперлась Галя. – Если дядю Гену арестуют, нам есть нечего будет, пропадем! Ты, что ли, будешь еду добывать, со своим пузом? Когда и до ведра дойти не можешь!
– Ты с ума сошла? Он же убийца!
– Да никого он не убивал! Он трупы распиливал, а трупам все равно!
– Это тоже преступление!
– Но не убийство!
– Ты так говоришь, потому что воруешь вместе с ним! Стыд какой! А еще пионерка!
– Дура! Сама ведь за двоих ешь ворованное! – с обидой и злостью выкрикнула Галя.
