– Ну, давлю! – послышалось в ответ. – Один хрен – ни хрена!
– Тогда рубильник ищите. Неясно, что ли, – фаза вырублена! – брызгал слюной Чума. – Лохи колхозные, шевелить надо рогом, а не клопа давить грязной задницей!
Радостный вопль и громкий щелчок известили, что рубильник найден и включен. Почти тут же над головой Славки с лязганьем дернулся тельфер, загудела лебедка, и багор пошел вниз, медленно вращаясь вокруг оси: в одну сторону, замер, начал вращаться в противоположную.
– Хорош! – заорал Чума, когда острие багра заколыхалось в полуметре от славкиной груди.
Естественно, его боец на окрик среагировал с запозданием. Когда лязгнули контакты, и лебедка выключилась, красный пожарный багор почти упирался в грязную кожанку лежащего Славки. Рядом уже стоял другой подручный Чумы, который бегал к рубильнику.
– Ну, вот, – удовлетворенно ухмыльнулся Чума, – сейчас ты, как рыбка, на кукан воткнешься. Жалко, здесь пилорамы нет, а то бы я тебя, падлу, на шпон распустил и фанерок паркетных склеил. – Он хотел схватить Славку за волосы, но они были слишком короткие, выскользнули меж пальцев, и Славка стукнулся затылком об асфальтовый пол. – Ладно, – с угрозой сказал Чума, за ребро подвешу, в натуре. Понял? А глотку заткну, чтоб не орал. Так что, ежели сказать чего хочешь, говори, потом такого случая уже не будет. Я, конечно, твоих последних желаний выполнять не собираюсь, а послушаю с удовольствием. Особенно, если ты расскажешь, где мои денежки лежат. Я, может, тебя и мучить не стану после этого. Чик по горлышку, – он поиграл ножом перед глазами у Славки, – и отдыхаешь. Так я слушаю уже, – он наклонился, повернулся ухом, приладив к нему ладонь.
– Отпечатки… – прошептал Славка.
– Чего, чего? – Чума наклонился ниже. – Чего бормочешь? Не понял.
– Отпечатки… на рубильнике, – прошептал Славка, – пальцы…
– Во, блин! – восхитился Чума. – Об нас заботится! Ты, – повернулся к бойцу, – не просекаешь, что ли? Бегом на рубильник и оботри свои пальчата, чтоб их менты потом не сняли оттуда.
Славка приходил в себя. Звон в голове утихал, зрение приобретало резкость. Какое-то количество крови он, конечно, потерял, но порезы и раны запеклись, а простреленную ногу он вовремя перетянул ремнем. Он уже чувствовал все свое тело, руки и ноги слушались его. Вот так же он приходил в себя после приступов горной болезни, когда от недостатка кислорода, пониженного атмосферного давления, мороза и усталости наступал полный упадок сил и абсолютное равнодушие к своей судьбе, а потом, когда, преодолевая собственное бессилье, все же спускался ниже по склону горы, снова появлялись силы и желание жить.
Вот и сейчас каждая секунда работала на него. Обрывки мыслей, вспыхивающие в мозгу, становились связней, выстраивались в надлежащем порядке. Он сумел быстро оценить ситуацию и тянул время, чтобы окончательно прийти в себя и суметь что-то предпринять. Умирать уже категорически не хотелось.
Чума оценил ситуацию прямо противоположно. Он привык к тюремно-бандитским нравам, что никто не смеет дергаться, когда авторитет отдает распоряжения. Привык, что страх парализует жертву, и она покорно, как овечка, ждет развязки. И сейчас он затяжку времени истолковал в свою пользу: мол, Паучок смирился с неизбежной смертью, но хочет от мучений избавиться, вот и угождает. Даже про отпечатки пальчиков вспомнил и отослал бойца. Явно хочет один на один рассказать, где денежки стыренные закурковал. И Чума уставился Славке в глаза своим страшным рентгеновским взглядом, как удав перед обедом.
Славка глаз не закрыл, не отвел, смотрел расфокусированно, стараясь не выдать своего подлинного состояния и настроя. Сглотнул слюну и вяло приоткрыл рот, словно не мог челюсть удержать, отвалилась. Приподнял правую руку, поводил в воздухе и ухватился за крюк багра.
– Подними, – прошептал сдавленно. Казалось каждое движение, каждое слово даются ему с неимоверным трудом.
– Ты мне про бабки говори. Куда заныкал? – разозлился Чума, водя лезвием ножа над лицом Славки.
– Скажу… сейчас, – сипел Славка, – подними… – В горле у него что-то булькнуло, он снова сглотнул и закашлялся. – Горло заливает…
– Вон чего, – понял бандит, – кровя в дыхалке. Ты погодь, не сдыхай пока. Щас подыму. – Он разогнулся и заорал в дальний конец площадки: – Эй, кверху давай, – сделал энергичный жест рукой, показывая направление, кверху, говорю!
Лязгнула и загудела лебедка, пошел кверху красный стальной багор. Славка сел, держась обеими руками за крюк, прижимая его к груди. Стал медленно подниматься на ноги, вслед за уходящим вверх тросом. Подошел Чума, нагнулся, зло заговорил:
– Пять секунд, чтоб раскололся. Да я за эти бабки…
Это оказались его последние слова в жизни. Кто умирает с криком "За Родину!", кто орет "За веру, царя…", кто просто удивляется "За что?" или матерится. Леня Чумовой в последний миг сказал о главном, о наболевшем, за что боролся и страдал всю свою малосознательную жизнь, – о деньгах.
