Не без труда черкесы развернули своих лошадей на узком пространстве над ущельем и отправились обратно. Дорога вела вниз и все больше прижималась к нависающей над ней скальной стене. Справа, на дне ущелья, сквозь кроны ореховых и дубовых деревьев проглядывала красно-черепичная крыша и часть резного портала восьмигранного мавзолея двух первых правителей из династии Гиреев: Хаджи и его сына и наследника Менгли. Он и возвел здесь ханское дюрбе в 1501 году. Недалеко от мавзолея находилось медресе Зынджирлы, одно из первых крупных мусульманских учебных заведений на полуострове, также построенное по приказу Менгли-Гирея. Через несколько минут хода слева от дороги показались белые стены зданий, как бы вросших в желтовато-серые скалы – древний православный Успенский монастырь.
Двоюродный брат хана со злости плюнул в сторону христианской святыни. Но такова была реальность Крыма: в близком соседстве здесь пребывали храмы трех религий: христианской, иудейской, мусульманской. Лучше всего свидетельствовали они о своеобразной тысячелетней истории полуострова, когда разные племена в разное время приходили сюда, и Крым становился родиной для их новых поколений.
Пещерный монастырь возник не ранее XII–XIII веков. Видимо, основали его жители православного княжества Феодоро, существовавшего в юго-западной части полуострова до вторжения османов. Многие христианские церкви и обители турки разрушили, но Успенский монастырь уцелел, став центром православия в Крыму и резиденцией митрополита. Московское правительство всегда оказывало ему помощь.
В 1778 году в истории монастыря случился крутой поворот. Крымские христиане – греки и армяне – вместе с митрополитом Игнатием переселились на берега русского Азовского моря. Они увезли с собой знаменитую икону Богоматери из главной церкви. Явление ее народу произошло 15 августа, в день Успения Пресвятой Богородицы, что, собственно говоря, и дало название самой обители. Теперь монастырь, прежде богатый и широко известный, начал постепенно утрачивать былое значение.
Но июньским полднем 1782 года фрески на фасаде пещерного храма Успения еще играли яркими красками. Купол и кресты сверкали в лучах солнца, а колокол в надвратной колокольне ударил три раза, сзывая послушников и монахов на трапезу. Всадники оценивающе взглянули на длинную лестницу, от дороги круто всходившую к крепко запертым воротам. Они давно думали, как взломать их, как добраться до парчовых священнических риз, унизанных драгоценными камнями, до икон в золотых окладах, и кассы монастыря, наверняка, не опустевшей окончательно.
Отсюда было рукой подать до Салачика, старинного предместья Бахчисарая. Джигиты ускорили бег коней и по дороге, стиснутой с двух сторон обрывами каньона реки Чурук-су, довольно быстро доскакали до мечети Тахталы-Джами. Муэдзин уже появился на балконе ее высокого, массивного минарета. Протяжное его пение – призыв на полуденную молитву – разнеслось над крышами татарских домов:
– А-алла-ах акба-ар! Ла иллаха-аилл-ал-лаху ва Мухамма-адун расу-улул-л-ла-ахи…[38]
С имамом Биюк-Хан-Джами, отношения у Казы-Гирея не сложились. Тот во всем поддерживал крымского правителя. Но имам Тахталы-Джами, престарелый Кемал-эфенди твердо стоял за древнее благочестие, за вековые традиции, за прежнее подчинение ханства турецкому султану. Недаром три его старших сына давно служили в Стамбуле, в придворном конном полку «спаги». Родственник хана иногда приезжал в гости к имаму просто так, чтобы для поддержания собственного боевого духа послушать его зажигательные речи против неверных.
Кемал-эфенди умел говорить красиво. Слово у него шло за словом легко, и картины перед прихожанами он рисовал феерические. Считая Шахин-Гирея уже свергнутым с трона, священнослужитель в сегодняшней проповеди был особенно красноречив. Он нарисовал портрет вероотступника, убедительный и подробный. Оказывается, светлейший хан имел только трех жен, ел, сидя по-европейски на стуле за высоким столом, пользовался ножом как вилкой и ложкой, как это принято у кяфиров, пил виноградное вино и ездил не на арбе, как делали его достойные предки, а в карете, купленной за большие деньги в заграничном городе Вене. Карета возмущала имама особенно: белая, украшенная орнаментом: из сусального золота, со стеклянными окнами, латунными фонарями, с рессорами и четырьмя колесами, стянутыми железными ободами.
Правоверные, в конце молитвы стоявшие на коленях, теперь сели на пятки. Они угрюмо слушали Кемала-эфенди. Но о белой карете, неосмотрительно оставленной Шахин-Гиреем во дворце, остались лишь воспоминания: ее более не существовало. Позавчера, под вечер, толпа примерно в сто человек, вооруженная палками, открыла ворота правительственной резиденции и ворвалась на ее территорию. Прежде всего, жители Бахчисарая разломали на составные части именно роскошное изделие проклятых кяфиров, весьма деловито и сметливо.
