«Стыдоба-то какая, – думал Аркаша, пряча взгляд. – Выставился, как на витрине… А что делать? Как мамка говорит, назвался груздем… Как же меня достало вот так стоять!» Новоиспеченный «инвалид» изнывал, переминаясь с ноги на костыль и обратно, как вдруг почувствовал чей-то внимательный взгляд. Он обернулся. Неподалеку от него стоял хорошо одетый мальчик с аккуратной стрижкой – такой чистенький и с таким молочно-белым личиком, что походил на девочку, – стоял и с брезгливой усмешкой смотрел на него. Аркаша вмиг оценил и его отутюженные джинсы с невообразимым количеством кармашков, замочков и ярких нашивок, и его ослепительно новые кроссовки, и щеголеватую курточку, и ему мучительно стыдно стало своих лохмотьев. Поняв, что замечен, мальчик окликнул Аркашу:
– Эй ты, нищий!
– Сам ты нищий! – угрюмо огрызнулся Аркаша.
– А кто ты есть – раз милостыню просишь? Самый настоящий нищий и есть, – насмешливо возразил незнакомец.
– А тебе что за дело?
– Да так… У тебя правда нога сломана?
– Правда.
– А какая – правая или левая?
– Ну, правая, так что?
– Нет, ты покажи – какая? – глумился мальчишка.
– Вот эта.
– А это левая, – прыснул мальчишка.
– Ну, значит, левая. Чего пристал-то?
– А то! Притворяешься ты, вот что! Притворяешься, притворяешься!
Нахальный мальчишка прыгал перед Аркашей, высовывал язык, оттягивал уши, словом, измывался, как мог.
– Слышь, ты! Уйди! А то как дам!
– Не дашь – у тебя нога сломана. Ты меня не догонишь.
– Ах, не догоню?
– Не догонишь, не догонишь! Калека несчастный!
Разозлившись не на шутку, Аркаша замахнулся костылем и бросился на обидчика. Тот резво помчался от него, но Аркаша бегал быстрее и, конечно, догнал бы его, если бы вредный незнакомец не заскочил в черную блестящую машину. Почти в тот же миг машина тронулась с места. Оконное стекло опустилось, оттуда высунулась смеющаяся рожица мальчишки с высунутым языком. Аркаше только и осталось бессильно потрясать костылем вслед удаляющейся машине.
– Ну, погоди же! Только попадись мне! – крикнул он.
– Значит, нищий калека из тебя не получился? – вздохнул Колян, выслушав рассказ Аркаши.
– Ну не могу я, дядь Коль! И без того стыдно было, а как этот пацан обхамил по-всякому, так прямо невмоготу стало.
– Ну, прям беда с тобой! Что ты делать-то будешь?
– Хоть что, дядь Коль! Мы, деревенские, работы не боимся.
– Ты вообще умеешь хоть что-нибудь?
– А то! Я… я корову доил, когда мамка пьяная была. Я копать умею, картошку сажать, в огороде работать, полоть… Я как посажу морковку, у меня она такая здоровая, не то что на мамкиной грядке. Мамка говорила, что у меня рука счастливая.
– Вот беда! Где ж мы здесь, в городе, корову для тебя найдем?
– Я говорил, толку от него не будет, – заворчал дядя Вова. – Мало того, что просить не умеет, так еще и чистоплюистый попался, стыдно ему, видите ли. Прям антилигент, не скажешь, что из деревни.
– Может, на дачу его к кому устроить? – вмешалась баба Шура. – А что? Развесим объявление, что, мол, мальчишка, аккуратный, работящий, в помощь на даче.
– Навряд ли, – возразил Колян. – Кто ж беспризорника на дачу возьмет? Ну, а ты что скажешь? Что ты еще делать-то умеешь, кроме как корову доить и грядки копать?
– Я?… Не знаю… – совсем растерялся Аркаша. Ему было до слез совестно, что он ничем не может быть полезен, а сидеть на шее у этих людей не хотелось, да и зачем им лишний рот? Им бы себя прокормить. И так страшно ему стало – оттого, что прогонят, а идти некуда. И тут он вспомнил еще одно свое умение. – Я петь умею! Только не знаю, пригодится это или нет.
– Ну-ка спой, – кивнул Колян.
Аркаша запел песню, которую они так часто пели вдвоем с мамой, когда она еще не была «пропащая», когда после работ в огороде они садились на теплое, нагретое за день крылечко и, глядя в бескрайнюю даль на торжественно уходящее светило, в два голоса затягивали: «Ой, то не вечер…».
Вспомнив родные Камыши, маму, Аркаша пел с особенным чувством. Когда он замолчал, в ночлежке повисла тишина. Дядя Вова скручивал самокрутку, низко склонившись, и лицо у него было не желчное, как обычно, а несчастное и растроганное. Дед Иван смотрел торжественно, словно Аркаша пел не казацкую песню, а гимн. Мальчишки притихли на лавке. Галя качала на руках Юрчика, глядя куда-то невидящим взглядом и шептала: «То не вечер…» – то ли напевала, то ли думала о чем-то своем. Первой тишину нарушила баба Шура:
– Господи, как хорошо-то! За душу берет… А еще какие ты песни знаешь, крошечка?
– Много знаю. И песни, и романсы. У нас в Камышах все поют. И мамка поет. И когда выпьет, и трезвая… Особенно я любил, когда трезвая. Бывало, сядем вечером на крылечко. Мамка обнимет меня и говорит: «Давай споем, что ли…» И поем с ней. Хорошо! Вдали коровы мычат, домой идут…
– Домой, поди, к мамке хочешь? – сочувственно спросила Галя.
Аркаша задумался на миг, затем нахмурился, тряхнул головой:
– Не хочу! Она дядьку Сашку привела! Все! Кончились песни.
– А мама твоя чем занимается – работает? – допытывалась Галя.
