А тогда начинается великая угольная погрузка. К борту «Потемкина» или другого корабля подходит угольная баржа – и все, идет
Адище погрузки по большей части закончено, тонна с лишком угля на матросскую душу перетащена, баржа отваливает от борта, люки в угольные ямы запираются. А теперь нужно выдраить весь корабль до блеска. И это делается. Дальше надо идти мыться, штопать пострадавшую при погрузке рубаху, стирать, есть ужин. Обычно после такого действа его давали усиленный, с макаронами. Тогда это был деликатес, любимый всеми и как раз сытный, для восстановления сил после погрузки. Однажды этот обычай нарушили – на линкоре «Гангут» в пятнадцатом году. Вместо ожидаемых макарон на стол пошла каша. Правда, там еще и многое другое присоединилось, но ощущения после угольной погрузки были вполне подходящими, чтоб бузить, откликаясь на это «многое другое».
Постепенно корабли переходили на жидкое топливо, но полный отказ от угля случился еще очень нескоро. Тогда погрузка топлива – аврал для всего экипажа превратилась в труд только для небольшой группы людей.
Тут мне вспомнился юмористический рассказ про студентов-заочников. В Новороссийске в 70-е годы было еще много турбинных танкеров, где котельные отделения существовали. Естественно, на жидком топливе. И вот некоторые ушлые ребята из плавсостава рассказывали экзаменаторам в филиале политеха, когда знаний не хватало для хорошей оценки, страсти про свою работу кочегарами на судне и про то, как они не смогли подготовиться по сопромату после этих вот трудовых будней. Преподаватели вспоминали что-то из серии «Товарищ, не в силах я вахту держать» и прочих художественных моментов, размякали и ставили не совсем заслуженные оценки. Ну да, кто что может. Во времена отсутствия повсеместного центрального отопления любимой отмазкой школьников был угар от печки, отчего он и задание не выучил, девушки и дамы могли и ввернуть насчет беременности, ну а матросы – вот так.
Как делал я? А никак. Обошелся тем, что учился и успевал. Может, здесь после войны попаду в студенты-заочники, так тогда и буду ссылаться на угар от печки. Ведь до центрального отопления в каждом доме еще жить и жить. А может, и никак не буду прикрывать свою безалаберность. Причин тут будет много, от добросовестности до немецкой пули под каким-нибудь хутором или станицей.
То есть хватило меня ненадолго, надо найти еще один способ поднятия настроения. А как спастись от горестных дум и размышлений? Подумать о чем-то более приятном, если, конечно, это получится. О чем? Ну, пусть о женщинах, вот только не об Ирине.
Вот слыхивал я такое выражение, что первый бой, как и первая женщина, никогда не забывается. Помню ли я свою первую женщину? Да, конечно. А помню ли свой первый бой? Да, вроде как еще не забыл. С тех пор миновало не много времени, и после него я контузий не получал.
Но вот Андрей – были ли у него женщины до того, как он пересекся с моим «я»? Не знаю, могло и не быть. Тогда отношения между дамами и кавалерами могли и сильно отличаться от современных мне.
Помню, мне соседка Клавдия Павловна говорила про популярный когда-то роман «Дети Арбата», что он неправдив, ибо тогда девушки себя так не вели, как господин Рыбаков написал. Я помню, что тогда возражал, ссылаясь на то, что во все времена случались внебрачные беременности. Но не убедил. Да и как убедить – она-то тринадцатого года рождения, поэтому про девушек в тридцать седьмом году знала побольше, нежели я. Возможно, что соседка все же была права. Всё зависит от круга общения. Ну, не входят в твой круг общения проститутки, так и не ориентируешься на них и их существование. Хотя да, они есть. Но не будешь же использовать их как мерило отношений мужчин и женщин. Поэтому Рыбаков видел одних девушек, а Клавдия Павловна других. Ну, это в том случае, что он честно описывал то, что видел тогда, а не сочинял.
Я сосредоточился на воспоминаниях о Вале, с которой мы прожили около месяца вместе когда-то давно и не здесь. Но тут и крылась засада, что, начав вспоминать о первой женщине, я вспомнил и о том, о чем совершенно не собирался: о первом бое.
