Точнее, о первом дне боев, потому что он распадался на несколько осколков, сидящих в памяти. Утро этого дня началось на левом отроге горы Тетки, в неглубокой ячейке, которую я и предыдущий матрос смогли выдолбить до размеров уставного окопа для стрельбы лежа. Дальше не пускал каменистый грунт. Впрочем, если сползти чуть пониже, имелось укрытие – что-то вроде «лисьей норы», только, естественно, поменьше (я имею в виду не нору обычной лисицы, а разновидность укрытия). Мы с предшественником разрыли естественную расселину, видимо, на месте засохшего родника. И даже получилось подкопаться под плиту и вырыть там пространство, чтобы, скорчившись, разместиться под ней. Так что я рассчитывал при обстрелах прятаться туда, а при атаках перебегать в ячейку. Как-то наподобие того раньше было принято в крепостях. Солдатики сидели при обстрелах в убежищах из камня или бетона, а при атаке выскакивали на стрелковую позицию на валу. Отбили атаку – и айда обратно, пока артиллеристы врага не обстреляли. Думаю, что плита естественного камня прикрыла бы от минометной мины. Вот насчет снаряда я не был уверен.
Я еще подумал, что в этих местах дольмены встречаются. Они сложены из многотонных каменных плит, но насухо. Вот интересно, выдержит ли дольмен попадание снаряда или нет? Вроде бы плиты мощные, но не завалится ли конструкция от удара? Если да, то название «домик мертвых» для дольмена будет в самый раз. Одновременно и позиция, и мавзолей.
Справа от меня был Пашка Рыжий, его окопчик был чуть повыше по склону. Левее и ниже был окопчик Филатова. Я вчера, как знакомились, упустил, как его зовут, а фамилия в памяти осталась. Он, кажется, был с эсминца «Незаможник». Отделением командовал старшина первой статьи Лещенко, он уже успел побывать под Очаковом, под Севастополем, да и под Новороссийском тоже. После ранения у него слегка дергалось левое веко – словно подмигивал собеседнику. Лещенко наскоро спросил, что я умею, хмыкнул на мои слова, что немного, и сказал, что тут все такие. Даже он, хоть и больше всех воевал, всего не постиг, так что пока ты воюешь, то все время учишься. Следующий вопрос был про то, каким оружием я владею. Я перечислил, но добавил, что вот, собирать и разбирать умею, а приличной стрелковой практики не было. Лещенко ее пообещал, и даже каждый день, если румыны не одумаются. Воспользовавшись моментом, я попросил показать, как нужно обращаться с РГД, а то не умею совсем. Старшина обещал показать, а пока конфисковал обе моих гранаты и заменил их своими лимонками. Как он объяснил, боец не должен бояться своего оружия. Если бояться подорваться на своей гранате, то это либо произойдет, либо гранатой я не воспользуюсь. Тут согласен с начальством целиком и полностью. Дальше были другие пояснения по остальным вопросам бытия и службы. Вечером он действительно показал, как с РГД обращаться.
День склонялся к концу, солнышко уже было низко. Может, в Абинской еще дольше светить будет, там место ровное, а здесь уйдет солнышко за гору – и привет, ночь, привет, темнота. День был еще теплый, как в горку пойдешь, так и жарко станет. Лес стоял по большей части еще зеленый: октябрь еще, октябрь, заморозков не было, потому и листья не спешат падать. Хотя под срубленными снарядами деревьями желтого листа много. К вечеру даже туман в долине стал собираться, и стало ощутимо холоднее. Так что до утра зубами постучу.
Я занимался хозяйственными вопросами, оборудуя свою жизнь на новом месте. Было пока тихо, чем я и пользовался, но старательно сгибался там, где подозревал, что меня увидят румыны. Хотя и Лещенко говорил, что здесь румынских снайперов нет. У немцев они бывают, но далеко не повсеместно. Но немецкие пулеметчики работают куда интенсивнее румынских, Если им не портить жизнь, то они могут высунуться из окопов не давать. Высунешься – режет очередь, не высовываешься – все равно по брустверу бьют пули. Установит пулеметчик приклад на колышек и получает возможность точно стрелять по брустверу хоть во тьме, хоть на свету.
Пока я лопаткой обрубил нижние ветки и сучки на деревьях на высоту своего роста – чтобы, если бежать куда-то нужно или ночью по нужде прогуляться, то не встретиться глазом с сучком, да еще на скорости. А дальше стал усиливать бруствер «ячейки» подобранными крупными камнями.
Возился-возился, а в голове все билась мысль: «Смогу ли я?» И еще: «Не струшу ли я?» И руки подрагивали – вытянешь руку и видишь это. И почки работали на зависть – я прямо ощущал, как у меня вся эта система работает. Такое бывало во времена, когда мне приходилось разное переживать, вроде пристального внимания правоохранителей к моей фирме, а мне делиться не хотелось. Но что там было – так, пара суток отсидки и задушевные разговоры на эту тему по несколько часов подряд и разные обещания, что коль не расскажешь начистоту, то будет много чего, вот, у нас все материалы есть, так что давай колись… Но все это детский лепет был, а здесь война. И столько всего может приключиться! Но в Брянске я мог и сдаться и на все согласиться, а здесь?
