Вот и госпиталь тоже дает возможность глянуть на жизнь не как на привычный пейзаж в окне («Слева Хельсинки, справа – море»), а по-иному. С другой точки зрения, с других традиций, исходя из иного опыта. Скажем, случись нам беседовать с Андреем, я, как проживший дольше и имеющий больший жизненный опыт, мог бы и показать ему, что… Да вот хоть история, что рассказала Нина Митрофановна. Она и ее покойный жених ведь служили у белых или при белых – не знаю, как правильнее, поэтому отношение к этой истории у Андрея может быть менее толерантным, чем у меня. Я жил куда позже его, и не на все события нашей истории у меня столь резкие ответы. Так что мог бы и напомнить Андрею, что медперсонал при смене власти зачастую никуда не девался и продолжал служить на том же месте. Так что сегодня Нина Митрофановна колет камфару какому-то штабс-капитану, а завтра красному командиру. А то и обоим вместе. И первоочередность укола выбирает только из тех соображений, кому из них двоих сейчас хуже, а не из политических. Да и в больницах и госпиталях тогда лежали и мирные жители – скажем, мама того же Андрея или его старший брат. Мог бы и он сам, родись на пяток лет раньше. И всех бы покойный лекарь пользовал: и генерала Мама́нтова, и краскома, и Андреевых родственников.
Вот и здесь я многое услышали узнал. Как про жизнь, так и про войну. Вроде как уже и не молоденький, и с опытом, а есть что узнать и есть чему поучиться.
Но лучше побольше слушать. И не сболтнешь лишнего, да и рассказчику так легче досказать до конца. Хотя бывает, что правильно заданный вопрос помогает осознать то, что все ускользало и ускользало. Но, должен сказать, еще чаще тема уходит куда-то не туда.
Рана уже практически затянулась, гипс сняли, и теперь я руку разрабатывал. Она, конечно, ослабла, но нарушений движений пальцами не было. Локтевой сустав работал с некоторым усилием, но я надеялся, что вскоре разработается. Интересно было вот что – дадут ли мне отпуск по ранению?
Вроде как такое бывало раньше, но я не знаю, его давали всем или только командирам? Или давали тем, у кого очень тяжелое ранение? Но это вскоре выяснится.
Но если дадут, куда мне податься? Пристроится в этом поселке, где госпиталь стоял, или в недальний Туапсе податься? Или в Сочи? Как раз хоть побываю в Сочи, а то так в другой жизни туда и не собрался.
А пока – берешь утюг и поднял, опустил, еще раз поднял, еще раз опустил… Теперь можно и перекреститься этим утюгом, как атлеты гирей.
Всё, вспотел, надо остановиться. Или лучше не останавливаться, а левой, левой… Отдохнула правая рука – теперь ею. В утюге с килограмм, рука скоро привыкнет, надо найти что-то потяжелее или часами этот несчастный утюг подымать. Может, налить в ведро воды и так подымать – сегодня полведра, а завтра три четверти? А, можно ж будет на кухне дрова поколоть! Но чуть попозже, когда рука уже наберет силы. В той жизни я видел гребной тренажер именно для такой вот разработки, ну и разные другие. Жаль, их еще нет, но что-нибудь придумаю.
Правой – вниз, вверх, вниз, вверх… Всё, перерыв, пора на перевязку. Может, скоро уже и не потребуется? Скорее бы…
…Выписали меня из госпиталя под Новый год и отпуска по ранению не дали. Значит, совсем здоров и готов драть румынские мундиры цвета хаки и немецкие фельдграу – уж не знаю, это точно цвет или мне так кажется. Я-то учил английский и по аналогии думаю, что это значит «полевой серый», но не настаиваю на своей правоте. Впрочем, если спросят, какой язык учил, можно сказать, что немецкий, но в нем не преуспел. Я нескольких Андреевых одногодков спрашивал, как у них с немецким языком. Оказалось – никак. Знают пару слов, и всё. Так что я могу прикинуться таким же знающим и так замаскироваться. А как я сам по-английски? Лишь чуть лучше. Перевести со словарем еще могу, хоть и с каждым разом все больше надо слов в словаре выискивать, а вот произношение… Еще моя учительница Зоя Спиридоновна говорила, что по-английски надо произносить слова мягко, а я чеканю. Это было еще в школе, а сейчас – не уверен, что меня какой-то англичанин поймет. Разве что за счет какой-то магии.
