Последний год в Амбреке прошел незаметно, и к семнадцати годам Феофан был именно таким: самовлюбленным, дерзким, грубым и пылким. Он быстро вырос, рано возмужал, и его интересы перекочевали в бордели средней руки. После того, как Феофан провел в одном из таких мест свой семнадцатый день рождения, Модест, склонный к спонтанным и прежде всего никому непонятным переменам настроения, какое-то время стал его избегать. Иногда он как будто что-то хотел сказать Бурьяну, – так пристально неферу смотрел на него, когда тот отворачивался, – но всегда отмалчивался, и чем строже и тяжелее были его взгляды, тем больше он начинал замыкаться в себе. Модеста что-то угнетало. Возможно, это было его пуританское воспитание, возможно, тот же недуг, которому потворствовал Феофан. Время шло, и то, о чем Модест хотел поговорить, врастало в него все сильнее и сильнее, пока он не оказался бессилен с этим расстаться. Зато Феофан, возвращаясь в нашу компанию, вываливал все приключившееся с ним за день, совершенно не оставляя ничего про себя.
Ему нравились разные женщины: брюнетки, блондинки, потоньше, потолще, со смуглой кожей или со светлой, с лицом круглым, как полная луна, или вытянутым, как месяц, – ему, в сущности, было все равно, он их даже не запоминал, и, если они встречались случайно на улице, Феофан проходил мимо, ничем не выдавая их знакомства не из приличия или стыда, а потому что этих лиц он и правда не знал. Он бы узнал скорее родинку, спрятанную под слоями ткани, чем чье-то лицо, – так часто к большому пласту воспоминаний ключом служит одна незначительная деталь, в которую вложено чувств больше, чем во весь эпизод знакомства, и так часто сладострастники больше всего любят тело, а не человека.
Я пыталась разгадать, что же Бурьян находит в недолгих связях с женщинами, которые были старше его (потому как в юности девушки еще сохраняли мечту о нравственной и физической чистоте и наивно верили в любовь одну и на всю жизнь), но слушать его порой было невозможно: все, происходившее с ним, все участники этих историй, которых я нередко знала в лицо, – все, вызывавшее во мне жгучий стыд, ревность, злость, душило меня унижением, марало грязью.
Может показаться удивительным то, что Бурьян, по-прежнему деливший мир на своих и чужих, так просто сходился с женщинами из числа им презираемых «чужих», да и к алладийцам общество Роя так и не воспылало любовью, считая их мало учеными варварами. За годы в Долуме произошло то, чего в тайне боялся Хмуров: мировосприятие Бурьяна исказилось, он лишь на словах помнил, что он алладиец, а на деле в его мечты давно уже проник небольшой замок с лесным массивом, пестрые маскарады и балы, жизнь в праздности и разгуле. Феофан прекрасно говорил на долумском диалекте, когда это было ему нужно, умел сказать красиво и неглупо, многое понимал в своем внешнем виде, что выяснилось, когда они с Пуар Ту только начинали посещать питейные заведения столицы.
К счастью, эти изменения не бросали тени на нашу дружбу, потому что сути своей Бурьян все-таки не поменял. Он просто… вырос.
– Смотри, смотри! – шептались девушки за моей спиной. – Правда красавец?
– Лидия, чертовка, прекрати рисовать в своем альбоме! – смеялись с другой стороны.
Все было почти как тогда: друг напротив друга стояли Феофан и Модест, я сидела на первом ряду амфитеатра и, облокотившись на ограждение, жадно наблюдала за схваткой друзей. Ничего не изменилось. Разве что девушки теперь сидели ближе и говорили иначе.
Феофан попытался ухватить Модеста за руку, чтобы перебросить через себя и прижать к земле, но аксенсоремец вывернулся и локтем ударил в солнечное сплетение. Бурьян попытался сделать глубокий вдох, и в тот же момент повторным ударом ноги в грудь был повален на спину. По лицу Модеста вскользь прошлась чужая пятка, и Феофан через стойку на руках снова обрел равновесие.
Они тяжело дышали, сохраняя боевые стойки. На улице в два часа дня было даже жарче, чем тогда, и моя рубашка уже липла к спине. Я сидела под полупрозрачным кружевным зонтом, щедро предложенным одной из девушек. Тут же под лавочкой в тени стояла фляга с холодной родниковой водой. Еще до того, как они сошлись в поединке, я припомнила им случай двухлетней давности, на что оба махнули рукой и сказали, что такого точно больше не случится.
– Ага, как же, – фыркнула я.
– Молния не бьет дважды в одно и то же место, – поучительно заметил Феофан.
– А я даже загорел немного, видишь? – Модест сунул мне под нос свое предплечье.
Я оттолкнула его.
– Труп и то менее бледный.