Феофан учился нехотя, но была у него одна страсть – водить долумцев лицом по грехам императорской семьи, какие нечасто прописывают в учебниках по истории. Он выискивал наиболее скандальные книги – мемуары опальных политиков, дневники придворных лекарей, любовные письма, воспоминания послов, – и ставил Молера в неловкое положение своими вопросами, вынуждая его лавировать между лояльностью и преступной хулой. Они спорили, бывало, до кровавой пены и продолжали это делать даже после урока, когда аудитория, на которую играл Феофан, покидала класс. Ни разу Молер не признал правоты алладийца, оправдываясь официальными источниками, которые, как они оба знали, были написаны под чутким руководством двора и с тем, чтобы скрыть его преступления. Однако случалось и такое, что зажатый в угол академик переходил в наступление и припоминал темное прошлое Белвара, о котором Феофан не задумывался, и алладийскую жестокость, на которую он плевал. В такие дни Бурьян был особенно понурым и сидел над книгами, придумывая и перебирая оправдания поступкам, которых он не застал, но которые резали его больнее тупого ножа.
– Остров прямо в бухте? – удивилась я. – Получается, она мелкая?
– Довольно-таки, – согласился Модест. – Но для борейцев это удобно. Никакой другой корабль, кроме борейского парусника, не сможет зайти в бухту, а значит, с моря на них не смогут напасть.
– Почему ты так решил? Береговая линия тут довольно длинная.
– Да, но это все абразивные побережья. Высадиться здесь невозможно.
– И откуда ты все это только знаешь? – проворчала я.
Феофан пересек широкими шагами гостиную и опустился на пуф для ног, закидывая назад отросшие русые кудри. Пшеничные пряди, недолго пролежав на затылке, одна за другой поднимались, снова опадали, и он шумно сдувал их с глаз. Все время, что мы говорили, Бурьян настойчиво привлекал к себе внимание, трагично вздыхая и скуля, пока, наконец, не ударил по столу ногой.
– Я случайно, – нехотя сказал Бурьян.
– Что-то случилось, Фео? – насмешливо спросила я, подбирая слетевшую карту морей. – Выглядишь расстроенным.
– Молер! С ним невозможно разговаривать! – эти слова я слышала не впервые, ими начиналась всякая история о вселенской несправедливости, которой подвергался Феофан в спорах с академиком. – Здесь только и делают, что стараются мне мозги промыть!
Спорить с этим было сложно. Любое учебное заведение прежде образования дает ребенку воспитание сообразно политическому курсу, а не праведным устремлениям вылепить из ребенка добросовестного и добросердечного человека.
– Ты и сам пытаешься Молеру мозги промыть, – заметил Модест.
– Потому что там одна грязь, – огрызнулся Бурьян.
– Так что случилось?
– Молер меня не слушает, вот что случилось! – продолжал Феофан, все больше хмурясь. – Я такое нашел, такое!.. А он: «Нет, это исключено, не может быть, и все!» Как это «не может быть»! Одна за другой такие позорные смерти в императорском роду! А он отказывается, даже не слушает! Да из него историк, как из меня… оперная дева!
– Дива, – машинально поправила я, но он уже не слушал.
Феофан подорвался, вскочил на пуф и, старательно занижая голос и напрягая диафрагму, затянул первую строчку военного марша. «Душу за императора, жизнь за империю, – прокатился по гостиной дрожащий от натуги голос, в котором уже были слышны приятные глубокие ноты баритона. – Сердце за род, тело за…» Он осекся, припоминая вульгарную версию этой песни, которую сочинил на досуге. Феофан редко завершал свои выступления, отвлекаясь еще в первой половине, поэтому в его умственных способностях сомневался не только наш класс, но и я сама. Впрочем, короткая память не помешала ему успешно пройти тестирование в Амбреке, и вина за такую оплошность системы образования целиком и полностью лежала на плечах его очевидных успехов в истории и военных искусствах.
– У тебя приятный голос. Будь ты оперным певцом, я бы приходил на каждое твое выступление, – Модест подмигнул мне.
– Оставь шуточки при себе, мужелюб, – отмахнулся от него Феофан, садясь обратно на пуф.
– А, уже и так заговорил, – зевнул Модест. Провокации Феофана были как жужжание комара – приятного мало, но и жаловаться смешно.
Они часто бранились, но все больше в качестве упражнения в остроумии. Феофан, с тех пор как ему стукнуло шестнадцать, стал придираться к внешности аксенсоремца, шутливо уговаривая того начать отращивать волосы на теле, «а то как девчонка». Бурьян никогда бы не сознался в том, но его унижало существование картинного красавца рядом с собой, как унижает людей простых, слывших за ученых, появление академиков в их кругу – они ревнуют, они злятся, оказываясь в тени чего-то большего, чем они сами. Бурьян обладал магнетизмом и живостью, присущими многим алладийцам, но долумцы по слабости душевной не переносили тяжести его дара и любили картинность и степенность, смешивая искусство, отражающее жизнь, и жизнь, угасающую в искусстве.