Поэтичность иных женщин умиляет, но эта милость – брошенный в глаза песок: ослепив вас, она создает неверное представление о тонкости натуры там, где живет один лишь расчет. Графиня Ла Шер, баронесса Юн, взяла за правило по вечерам, когда ее муж был дома, приносить ему чай, а венки олеандра, которыми она украшала блюдца, щекотали ей нервы, приводя в возбуждение от кажущейся очевидности преступления. Когда граф Ла Шер, уже давно чувствовавший себя дурно и не появлявшийся на людях, вывалился из кресла, баронесса Юн не могла не возликовать и в первую секунду, вскочив со своего места, она была так счастлива, что скрывать распиравшее ее ликование было даже больно. Громко, навзрыд она приказала камердинеру сейчас же отправляться за врачом, и стоило ему выйти из комнаты, она выбросила олеандр в камин. Врач все не находился – днем ранее графиня Ла Шер отправила его в соседнюю деревню помочь с эпидемией гриппа, а так как сама она обладала отменным здоровьем, то бояться ей было нечего, и поместье Вен-Аль осталось без лекаря. Графиня возвышалась над мужем и с мечтательной улыбкой смотрела, как он силится что-то сказать, но не может: паралич уже сковал его, и только глазные яблоки продолжали вращаться в орбитах. Он умер через несколько дней в своей комнате. Он не видел никого из близких: письмо сыну запаздывало, камердинер не решался нарушить горя графини, дежурившей у кровати мужа денно и нощно, следя за тем, чтобы до конца своей жизни Якоб видел только ее блаженное лицо, за которое продал свою душу и жизнь, и слушал ее исповедь о том, как сильно она ненавидела его все мучительные годы замужества. К тому моменту, когда Отто Ла Шер соскочил с коня перед дверью родного поместья, его отец, Якоб Ла Шер, был уже холодным трупом.
Это произошло три года назад, но графиня по-прежнему помнила все в мельчайших деталях. Каждое воспоминание, тщательно оберегаемое, льстило ее уму.
– Я слышала, – заметила Глория, – что граф Ла Шер умер от отравления. Как же вы избежали его участи, раз всегда ели с ним за одним столом?
Мадам Ла Шер со скромной кроткой улыбкой, теперь уже не сходившей с ее губ, молча потерла указательный палец.
– Неужели?.. Я думала, что это все вымысел, – задумчиво сказала Глория, давя на палец, который однажды наколола на перстень отравительницы. – Что вы будете делать дальше?
– Дальше? – переспросила мадам Ла Шер, скосив глаза на дремавшую в углу старую фрейлину.
– Полагаю, у вашего мужа остались наследники.
– Ах, вы об этом, – понимающе кивнула графиня. – Полагаю, я продолжу торговать цветами.
Глория придала этим словам – брошенным так естественно и просто, что в них можно было заподозрить искренность, – зловещий оттенок, но графиня в самом деле не собиралась строить козни против своего пасынка. Отто был мил. Он рос у нее на глазах с семи лет, и оттого ли, что он был с ней ласков, оттого ли, что защищал ее даже тогда, когда злая молва была права, оттого ли, что он был всегда серьезен и прямолинеен и потому все его лучшие порывы души, каких было немало, были вполне искренни, мадам Ла Шер не могла думать о нем иначе, чем о своем если не сыне, то хотя бы племяннике. Этот мальчик был единственным человеком на всем белом свете, перед которым ей было немножко стыдно за то, что она не оправдывала его ожиданий.
– К слову, не хотите завести парочку донных рыбок? – спросила графиня.
– Зачем это?
Мадам Ла Шер посмотрела на нее с лукавой улыбкой, сузив свои лисьи глаза, которые будто говорили: «Уж не думаете ли вы, что я и правда травила мужа олеандром?». То, как она травила Якоба, тоже было связано с юным Отто. Яд олеандра распознал бы любой врач Вен-Аля, – им издавна травили неверных мужей – но метилртуть распознать не смог бы никто, и потому, что бы ни говорили злые языки, мадам Ла Шер была чиста перед сыном графа в том извращенном понимании чистоты и морали, которое имела эта хитрая женщина.
– Возможно, когда-нибудь вам пригодится то, что они умеют, – пространно ответила графиня. – Откройте окно, от этой бабки несет плесенью.
Мадам Ла Шер решительно поднялась и, подойдя к окну, сама распахнула створки. Теперь эти две женщины стояли рядом, вдыхая теплый воздух, – теплый еще и от того, что отяжелявший его запах роз будто нагревал его, своим ароматом разжигая кровь жителей и посетителей резиденции, – и смотрели в окно, где выпускники Академии прогуливались вдоль широких тропинок, прощаясь с Амбреком.
– Посмотрите-ка! – воскликнула графиня. – Разве это не юный Джек?