– Увы, – вздохнула она, – в Шан-Клебе не стоит ни одного аксенсоремского парусника, а Послесвет, как вам должно быть известно, подожгли неизвестные незадолго после того, как вы вышли замуж. Я сделала все возможное, чтобы найти этого человека, но, видимо, он не хочет быть найденным.
– Пантазис не трус, – сказала Глория, обращаясь скорее к себе, чем к собеседнице. – Он бы не исчез так просто.
– Может, он вернулся домой?
Императрица кинула на мадам Ла Шер испепеляющий взгляд до того свирепый, что эта неустрашимая, жестокая женщина вздрогнула, вжавшись в кресло, но уже в следующую секунду вновь повеселела.
– Он ни за что не вернулся бы в Аксенсорем! Он обещал!
Герцогиня Бронштейн подпрыгнула на кресле и сонно заозиралась по сторонам. За возобновившейся светской беседой она заснула вновь.
– Что же это мы все о делах, да о делах? – поигрывая писчим пером, спросила мадам Ла Шер, убедившись, что старуха заснула. – Расскажите лучше, как вам понравился мой прошлый букет.
С тех пор как три года назад Глория избавилась от необходимости делить постель со своим супругом, родив ему наследника, ей в качестве подарка ослабили поводок, позволив приглашать к себе приятельниц, однако за ней по-прежнему велось вялое наблюдение. Впрочем, уже давно наблюдение велось не столько за ней, сколько за ее подарками: все их подвергали тщательному досмотру, объясняя это некими ядовитыми тварями, которых может подсунуть отправитель; нередко, пройдя через третьи, пятые руки эти подарки – колье, кольца, броши, шелковые платки, дорогие меха – оказывались подменены или ополовинены. Уверенной Глория могла быть лишь в том, что передавали ей непосредственно в руки, но возможностей встретиться с императрицей было мало, только Модест время от времени приносил Глории ларцы, переданные через доверенных слуг, проникавших во дворец под предлогом сопровождения учеников Академии. Чем меньше была стоимость подарка, тем меньше ему уделяли внимания. Цветы из Вен-Аля стоили, безусловно, дорого, но век их был краток, потому, осмотрев бутоны на предмет записок, императрица получала букеты почти нетронутыми и читала длинные письма от своей сердечной подруги на оборотной стороне гофрированной бумаги или лент.
– Я нашла, что он довольно мил, – ответила Глория. – Ветка олеандра оживила композицию. Вашему мужу, полагаю, такие букеты были более всего по душе?
Мадам Ла Шер горестно вздохнула, как вздыхают люди, не совсем искренние в своем горе и не сильно пытающиеся это скрыть.
– Верно, верно. Бедный Якоб, он так любил выпивать по кружечке чая на ночь, когда я сама подносила ему чайник, украсив блюдце цветами олеандра. Он усаживал меня рядом с собой – он никогда ничего не ел и не пил в одиночестве, всегда норовил поделиться с другими.
– Какая щедрость, – фыркнула императрица. Она и сама немного побаивалась графиню Ла Шер, поэтому никогда не отворачивалась от своей чашки в ее присутствии.
– Помню, мы сидели в вечерней тишине его кабинета, и он в который раз объяснялся мне в любви, – продолжала вздыхать мадам Ла Шер. – Бедняга так и не научился языку цветов.
– Что вы говорите! – улыбнулась Глория. – Как жаль, что такой романтичный человек умер так рано. Надеюсь, вы хоть успели с ним попрощаться?
– Конечно. Как вам, должно быть, известно, его ударил приступ в один из таких вечеров, когда кроме нас двоих и его камердинера в комнате никого не было. Я бережно храню в сердце воспоминание о том, как наклонилась к его рту, прислушалась к его дыханию, и прошептала: «Дорогой, если вы погибнете сейчас, то не отчаивайтесь – мы встретимся на той стороне».