Глория изогнула бровь. Это же движение часто повторял Модест, невольно предупреждая о том, что он начинает злиться. Но вдруг глаза ее влажно блеснули, и она отвернулась от нас. Глория была молода и чрезвычайно красива, поэтому мне было не за что судить Роберта, когда он, бросив на меня строгий взгляд, принялся утешать императрицу, будто девочку. Прежде он не бывал при дворе, лишь совсем мальчишкой, и с принятыми здесь правилами, менявшимися, как течение реки, был знаком лишь по книгам, которые предписывали чествовать императрицу в той же мере, как и самого императора. Однако всем было известно, что эта императрица – исключение. Она была политической заложницей, и отношение к ней было несколько пренебрежительным. Въевшееся отвращение к распущенным нравам Аксенсорема и тяжелая история порицаемой всеми Войны под венцом сравняли сан императрицы с баронессами и графинями. Будь это иначе, ни я, ни кто-либо другой не позволил бы себе вольности в разговоре с ней.
Но жертвой Глория никогда не была. Будучи прелестной женщиной с маленьким милым личиком и длинными золотистыми волосами, отливавшими платиной в свете луны, графиня Абель играла на сердцах с умением, достойным гениев скрипки. Ее нежная, содрогаемая плачем фигурка, ничуть не изменившаяся после тяжких родов, могла растрогать и мужчину, склонного по природной своей глупости жалеть скорее красоту, чем ее обладательниц, и женщину, склонную в каждой страдающей душе видеть свою подругу. Но слезы принцесса Аксенсорема осушала так же быстро, как давала им волю.
– Ох, простите, – Глория утерла выступившую на глазах влагу протянутым Робертом платком. – Лорд Роберт, не могли бы вы принести мне стакан воды?
– Я почту за честь, – Роберт ушел, бросив на меня испепеляющий взгляд.
Я и глазом не повела.
– Должен признать, отослали вы его далеко, – хмыкнула я. – Как известно, на праздниках и балах не принято потчевать гостей водой.
Императрица спрятала платок в складках платья. Ее глаза даже не покраснели.
– Мне бы не хотелось, чтобы вы агитировали моего брата против меня.
– Ну что вы, маркиз! – воскликнула она. – Какие страшные вещи вы говорите!
Она засмеялась, будто я сказала что-то смешное.
– Я бы хотела полюбоваться на ваш сад. Я надеюсь, вы составите мне компанию?
– Не уверен, что есть необходимость выходить наружу в такую темень, – я ее немного побаивалась. – Цветами приятно любоваться днем.
– Однако же прием был назначен на вечер, – с сожалением заметила она.
Я предложила ей руку, и мы вместе вышли в сад. Уже давно стемнело, и вдоль дорожек зажгли садовые фонари, бросавшие ржавые желтые пятна на листы и бутоны. Очарование вечернего сада в этот час состояло в одном цветочном запахе, который в прохладе ночи очищался от зноя и поднимавшегося с ним запаха земли. Томные любовники еще могли бы сказать пару поэтичных строк об изысканном удовольствии прятаться под покровом темноты в беседке с возлюбленной среди взволнованного шелеста листвы, попираемой ветром, но ни я, ни Глория об этом не думали, хоть и шли близко, точно старые друзья.
Мы вышли к серебристому от лунного света порталу арки, но здесь нас вдруг остановили гвардейцы.
– Ваше величество. Маркиз, – отрывисто обратился капитан. – Я вынужден попросить вас удалиться во внутренний двор и не выходить за его пределы.
– Что-то случилось, капитан? – с легким раздражением спросила Глория.
– Будьте спокойны, вашей жизни ничего не угрожает.
То, как он это сказал, показалось странным не одной мне.
– Моей жизни? – переспросила Глория. – Хотите сказать, что есть причина, почему мне стоило бы опасаться за нее?
– Совершенно точно нет, – отчеканил гвардеец.
Но прежде, чем Глория сказала что-либо еще, мимо прошли стражники, скрывая в глубине строя белые носилки. За ними следовала небольшая группа взволнованных и перепуганных гостей. Шествие замыкал еще один строй гвардейцев. Я тряхнула головой, невольно вспомнив, как похожим строем вели рабов на казнь.
– Модест? Модест! – воскликнула императрица, заметив племянника в толпе, и горящими глазами вцепилась в капитана. – В чем дело?
Я махнула рукой аксенсоремцу, но он не счел должным даже намекнуть, что увидел меня. Кроме него в топе я заметила кудластую голову Феофана, который держался непривычно далеко от друга. Я бы, возможно, не сильно удивилась, если бы под конвоем были только они вдвоем и еще парочка напившихся выпускников Амбрека, но среди прочих рядом с ними шли уважаемые люди, которых уж точно нельзя было заподозрить в нарушении порядка.
– Мы разбираемся, – заверил капитан, сжимая руку на рукоятке меча.
– Там мой племянник! По какому праву вы его арестовали?!
– Смею заверить, что ни вам, ни вашему племяннику ничего не угрожает.
Гвардеец, шедший впереди, неловко дернул плечом. Носилки качнулись, и из-под плотной белой ткани вывалилась рука, унизанная перстнями.
Глория, очевидно смотревшая в ту же сторону, задохнулась и прикрыла рот рукой.
– Это… Это же…
– Мы разбираемся, – повторил гвардеец. – Прошу вас вернуться в зал или во внутреннюю часть сада.
– Это ведь… Труп!
Глава 24. Снова. Вместе