Нож работы мастера Хольмберга стальным навершием угодил ему в скулу. Щавель метнул, как сумел, схватил за рукоятку и бросил без замаха, лишь бы отвлечь врага. От удара тот инстинктивно зажмурился, но тут же опомнился и навёл на старого лучника ствол. В ту же секунду Первуша убрал козлину пинком в живот. С разбегу удар был могучий. Старшого согнуло пополам и унесло на откляченную задницу. Из его пасти вырвалось только сдавленное:
— Йок!..
Первуша подскочил и добавил с ноги. Башка мотнулась, враг полетел на лопатки, отключившись, и в рауш-наркозе позабыв про потерянное дыхание. Первуша подпрыгнул и обеими ногами обрушился ему на рёбра.
Третьяк катался, пробив сопернику головой в нос и разок в подбородок. Он сумел ловко завернуться ему за спину, ногами заплести его ноги, чтобы лишить манёвра, и начал отоваривать по жбану руками с обеих сторон. Вторяку же повезло меньше. Противник оказался ловчее и одолел его контрприёмом. Заломил кисть, вырвал из захвата руку с пистолетом, приставил ствол к голове и трижды нажал на спуск.
Звонкие щелчки ударно-спускового механизма стали ему ответом. Патронник был пуст. В следующее мгновение длинная красная стрела из греческого осадного лука до половины утонула в его черепе. Недруг обмяк и кулём повалился на Вторяка.
Третьяк продолжал молотить своего поединщика, когда Щавель вложил стрелу в гнездо тетивы и нацелился на них. Опустил лук. Стрелять было поздновато — голова противника моталась совсем безвольно. Он «поплыл», и Третьяк, пробив ещё пару двоек, скинул с себя бесчувственное тело.
Первуша тоже запинал супостата до потери сопротивления и остановился. Братья тяжело дышали. Лошадь глухо рычала, исходила пеной и всё дёргалась, вот-вот оборвёт поводья. Ей словно чёрта показали, бедняжка не могла уняться.
— Има-ать-копать! — заблеял Вторяк, отпрыгивая подальше.
Ослеплённые горячкой боя, братья не сразу поняли, в чём дело. Даже Щавель с Жёлудем в темноте не разобрали свершившееся чудо.
На залитом кровью хвойном ковре с торчащей из головы стрелой лежал крупный волк.
Рота спала и похрапывала.
Михан, которого оставили дежурным, сидел в канцелярии и читал «Новые приключения Маркса и Энгельса». Ему было покойно. На столе горели две свечи, запас которых парень обнаружил в шкафчике. Было светло и тихо. На тумбочке переминался с ноги на ногу раб. Где-то далеко в лесу должно быть умирал на руках сына командир Щавель, но Михана это не волновало. Он отделился от тихвинской компании и уже не чувствовал себя одиноким в дружине. Михан читал про московскую жизнь, впитывал реалии незнакомого ранее мира. Иногда он отрывался от книги и уносился мыслями в Новгород. На своё будущее молодец смотрел с оптимизмом.
В роте было уютно. Михан чувствовал себя дома.
— Волчара позорный! — Лузга пнул под дых связанного пленника. Волк скрючился и засипел через щель между клыками и вставленной в пасть палкой.
Добычу сгрузили во дворе Централа. Ратники высыпали из казармы, радовались возвращению командира в прежнем здравии. Командир не подкачал, возвернулся с диковинной добычей. Расспрашивали товарищей, что было в лесу, но те ничего толком сказать не могли. Захваченные живьём служивые с первыми лучами солнца превратились в волков. Неизвестно куда делась форма, оружие и спецсредства. Оставшись без наручников, волк, что был пободрее, спрыгнул с телеги и убежал в лес, а тот, которого отбуцкал Третьяк, оказался не столь проворен. Ратники его схватили, помяли и крепко связали. Щавель доставил зверюгу в тюрьму для допросов, изучения и медицинских опытов.
Старались впустую. Воля Петрович сразу разочаровал:
— От такого волка никакого толка, — заявил он, ничуть не удивившись. — Это оборотни в погонах, забежавшие из Проклятой Руси. Должно быть, там совсем неладно стало, если даже их распугали. Днём это нормальные волки, но по ночам превращаются в злых ментов. Движимые инстинктом, они бесчинствуют по лесам, сами не понимая, что творят. По сути они животные неразумные, а не люди в зверином обличии. Басурмане их очень боятся. Оборотни в погонах больше всего щемят басурман, да китайцев. Днём руководствуются повадками зверя, а ночью — чувствами мента. В этом состоянии на русских нападают только с лютой экзистенциальной тоски от осознания бесполезности своего существования.
Лузгу ажно всего передёрнуло при воспоминании о лютой экзистенциальной тоске, испытанной на белорецкой промке, да от мысли, что через Проклятую Русь придётся идти вновь.
— Тогда и уд ему в пасть, чтоб башка не качалась, — безапелляционно высказался он.
До этого не дошло. Оборотня отволокли в каземат и поставили на довольствие. Щавеля же Воля Петрович зазвал к себе в кабинет, поведал о конструкторских разработках Политеха, угодливо испросил, что теперь делать с заклёпочниками.
